Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев
Но Вацлав ответил:
— Не встретил еще такую, какой моя мать была. У них с отцом как было? Увидел — и на всю жизнь. Я как такую вижу — сразу женюсь.
И он тихо запел, я даже не сразу понял — на белорусском или на польском? Все-таки на белорусском:
— Чаму ж ты, мой Божа, так свет падзяліўНяроўна?
Няма ў ім спакою. Багатаму зранку калышаш дзяцей,
Да беднага — ані нагою.
Куды нам падзецца, дзе ўцехі шукаць?
Наўкола ні друга, ні брата.
Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:
Яна — праваслаўная, я — каталік.
Ды скажуць у вёсцы і пан, і мужык:
Яна — праваслаўная, я — каталік.
— У моих батьков так было. Он даже в её сторону смотреть не должен был, а вот, полюбил. А мать на все запреты плюнула, да убегом с ним ушла, — поведал Вацек, прежде чем начать следующий куплет:
— Нібыта спачыў старажытны праклён
На вузкіх бацькоўскіх палосках.
Глянь — цягнуцца бедныя нашы шнуры
Ад лесу да самае вёскі.
I доля адна і нядоля адна
Ўва ўсіх — не мінае нікога.
Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:
Яна — праваслаўная, я — каталік…
— Сейчас проще. Пошел в ЗАГС, расписался, — заметил дядя Ёся. — Не делят людей по вере, чинам, статусам.
И, будто в ответ на слова старого настройщика, Капуста спел:
— Навошта ты бедны народ падзяліў
На рускіх і польскіх, мой Божа?
Учыні якісь цуд, бо на гэтай зямлі
Нішто нам з ёй не дапаможа.
Яна без мяне, а ні я без яе
Гадзіны пражыць не зможам…
Все-таки Вацлаву грустные песни удаются лучше, чем веселые куплеты, так думал, слушая его. — Хорошая песня, — тихо сказал я, когда он закончил петь.
— А годзина — это год?
— Годзина — это час, — грустно ответил мне Вацлав. — По-белорусски.
— Да уж, сейчас год как час пролетает, — Михалыч давно остановил автобус, вышел из кабины в салон, и они с дядей Ёсей сейчас готовили на печурке нехитрую еду. — А ты, Коля, спел бы что-нибудь такое, вот чтобы не для зала — для души? — попросил меня шофер.
Не стал отказывать, взял гитару, легко перебрал струны.
— Мне вчера приснилось, что в палате, с полночи до самого утра, стоя на коленях, у кровати, о бойце молилась медсестра. О чужом молилась, как о брате, как за сына молится отец, женщина молилась о солдате, а врачи шептались, не жилец, — пел я.
Михалыч позабыл о еде, сел на соседнее сиденье, уперся рукой в спинку и положил голову на руку. Смотрел вроде бы на меня и, в то же время, куда-то сквозь.
— В том бою он яростно сражался, прикрывая взвод своим огнем, до конца на рубеже держался, но поймал осколок мрачным днем, — пел я песню, которая будет написана совсем для другой войны, и очень не скоро — в две тысячи двадцать третьем году. — И не сразу вытащить сумели, много крови потерял солдат. Пять часов врачи над ним корпели, но прогноза — на двое расклад.
Иосиф Самуилович всхлипнул, хотел что-то сказать, но у него из горла вырвался только тихий хрип.
— А она в нем что-то разглядела, словно ангел ей не дал уйти, и молитва к Богу полетела: «Господи, сумей его спасти», — я пел и думал, что сейчас адресую эту песню не только Зайцеву, за которого тоже впору молиться, но и всем бойцам, даже больше — всем советским людям и самому Советскому Союзу: «Господи, сумей его спасти»…
У меня перехватило горло, я замолчал. Слова, такие правильные — только слова. Или не только слова? Если они идут от сердца, как молитва?..
— Дальше что? Помог Бог? — тихо спросил Вацек. Я кивнул и продолжил:
— Веря в чудо, так, как верят дети, ночь она молила небеса, а под утро, прямо на рассвете, он очнулся и открыл глаза. Белый, белый после операции, он дышал, хоть и не знал того, что тогда из всех реанимаций, Бог узрел его лишь одного.
— Даже к Богу без связей никак, — тихо проворчал дядя Ёся. Михалыч сердито зыркнул на него и попросил:
— Продолжай…
— Рассмотрел не то, как шел он в битву, и не то, как бился до конца, Бог услышал женскую молитву, за совсем чужого ей бойца. Есть у слов простых большая сила, что звучат судьбе наперекор: «Боже, сохрани, спаси, помилуй воинов, врачей и медсестер»…
Когда там, в своей прошлой жизни, я услышал эту песню первый раз, тогда я подумал: за кого молилась автор этих строк — Ольга Гражданцева? И что пережил Владимир Мирза, в чьем исполнении эта песня буквально порвала мою душу?
— Господи, не дай нам усомниться, многое поставлено на кон, в небо «Отче наш» летит синицей, и мерцают свечи у икон…
Может, и вправду, чем проще слова, тем быстрее они долетают до Бога? И именно в этой простоте сила военных песен? Наверное, так…
— Больше не пой эту песню, — посоветовал мне Вацек. — Донесут, а там очень долго придется оправдываться. И не факт, что ты докажешь, что имел ввиду в этой песне. Стоит только кому написать донос — и ты уже вызван на ковер
.— Не вызван, а скорее, доставлен под конвоем, — добавил Михалыч.
Они как накаркали. По прибытии в Москву, меня и Вову высадили у общежития — Михалыч повез Вацека в Главный военный госпиталь. Иосиф Самуиловчи поехал с ним. А мы, только вошли в фойе, как стразу столкнулись с комендантом.
— О, прибыли? А вас тут уже ожидают, — и он показал рукой на свой кабинет. — Вова, отнеси все в комнату, хорошо? — попросил я.
Вова кивнул, сгреб в охапку наши пожитки и затопал к лестнице.
— Василий Егороович, кто меня ждет? — спросил я.
— Не знаю, что у вас случилось, но сейчас за словами очень следи, — почти шепотом предупредил он. — Я знаю этих, они у Абакумова служа. Чтобы они прибыли, должно случиться что-то очень серьезное. Либо кто-то очень хочет сжить тебя со света.
Я пожал плечами.
— Даже малейшего представления не имею, что могло произойти, — так же тихо ответил ему и толкнул дверь в кабинет.
За столом сидели двое в форме без знаков различия.
— Николай Шестаков? — увидев меня, тот, что постарше встал, подошел вплотную.
Второй, будто спохватившись, тоже вскочил на ноги, опрокинув при этом стул.
