Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов
— Затем, что ты не здоровая, а поправляющаяся, — сказал я. — Разница большая. Зараза не таракан, каблуком ее не раздавишь. Если бросить лекарство, едва полегчало, недобитое поднимется снова, и во второй раз оно злее. Курс надо закончить. Несколько дней еще потерпишь.
— Потерплю, — вздохнула она. — Только они жгутся.
— Знаю. Прости. Чище делать лекарство пока не умею.
С подарками вышло неожиданно.
Комната Анны быстро начала напоминать лавку.
Отделение сложилось и купило самовар. Настоящий, тульский, медный, ведерный — где Савельев раздобыл его в Харбине, осталось загадкой, но принес он его сам, торжественно, как знамя, и от лица всех сказал короткую речь: чтобы, значит, дом был с теплом и чтобы чай в нем не переводился. Деньгами у нас дарить не принято — деньги на обзаведение дают родные, а сослуживцы складываются на вещь, и вещь была выбрана безошибочно.
Дарья Семеновна подарила Анне пуховый платок, серый, огромный, из тех, что продаются на Пристани у казачек. Вручила без церемоний: развернула, накинула Анне на плечи, оглядела и осталась довольна.
— Худоба-то какая, прости господи. Ничего. Платок скроет, а я откормлю.
Левицкий явился с коробкой, в которой лежали шесть серебряных чайных ложек, и был так доволен собой, что забыл смущаться. Сазонов прислал с санитаром ящик, а в ящике — дюжину бутылок портвейна и записку своим разборчивым почерком: «Больной А. Н. Дмитриевой. По рюмке перед обедом, для аппетита и кроветворения. Проверю». Анна прочла и засмеялась:
— Он мне это как лекарство прописал?
— Именно как лекарство. И спорить с главным врачом я бы не советовал.
Пациенты передали через Гнатюка шкатулку — резную, из желтого дерева, с крышкой на петлях из проволоки. Резал ее, как выяснилось, сибиряк с прооперированной флегмоной, неделю, еще до всякой свадьбы, а под свадьбу довел до ума и сделал рисунок на крышке: поезд, елки и над ними звезда. Анна поставила шкатулку у изголовья и складывала в нее теперь все подряд, а сибиряку отправила с тем же Гнатюком бутылку сазоновского портвейна, чем нарушила сразу два госпитальных порядка. Я сделал вид, что не заметил.
Ракитин зашел на минуту, в середине дня, по дороге куда-то. Поздравлять второй раз не стал, а положил на стол серый пакет.
— Свадебный подарок.
В пакете лежала бумага — разрешение на ношение револьвера мещанину Семену Луткову, со всеми подписями и печатями, о котором я просил его неделю назад и думал, что он забыл.
— Полезнее сервиза, — сказал Ракитин. — Сервиз бьется, а эта бумага при обыске выручает.
И ушел раньше, чем я успел поблагодарить.
Отец Павел прислал маленькую икону Николая Чудотворца, покровителя плавающих и путешествующих. Слов при ней не было никаких, но выбор был сделан не наугад: про кругосветное путешествие Анна на исповеди своих намерений, видимо, не скрыла. Она подержала икону в руках и убрала в шкатулку.
…Опыт с пробой я поставил элементарный, не требующий ни микроскопа, ни лаборатории, — только чистой посуды и терпения. Мясной бульон, прокипяченный до стерильности, я разлил в четыре пробирки. В две из них внес по капле из той самой, первой. Потом в одну засеянную и в одну чистую добавил фильтрата. Заткнул все ватой, выставил в теплое место у печи и стал ждать.
Ответ созрел за двое суток. Пробирка с гноем без лекарства помутнела вся, до дна, и на поверхности собралась сероватая пленка — зараза жила там и плодилась в свое удовольствие. Пробирка с гноем и фильтратом стояла прозрачная. Чистые обе остались чистыми, значит, посуда и бульон были ни при чем.
Я записал результат в тетрадь, с датами и номерами. Семен видел это.
— Стало быть, работает?
— Работает. Мы, положим, и так это знали. Собака знала. Анна Николаевна знает лучше всех. Но одно дело знать, а другое — иметь запись, которую можно показать. Когда-нибудь эти пробирки будут стоить дорого.
— Тогда я их вымою и приберу, — рассудительно сказал Семен.
Пес к тому времени выздоровел окончательно и бесповоротно.
Рана на спине закрылась, зарубцевалась и заросла бы шерстью, если бы я не выстригал ее для осмотров. Он отъелся, шерсть залоснилась, глаза заблестели, и из полудохлого мешка костей получилась здоровенная веселая дворняга, белая с черным, которая встречала нас с Семеном таким грохотом хвоста по ящикам, что Ковалев жаловался. Все зажило — как на собаке, тут уж ничего не прибавишь.
По уму его следовало выпустить: выздоровел — ступай. Рука не поднялась ни у меня, ни у Семена. К тому же пес был мне еще нужен — как первый пациент, чью историю болезни я вел с первого дня и собирался вести дальше, для науки. И я перевез его в госпиталь.
Сазонову я изложил дело научными терминами: подопытное животное, наблюдение отдаленных результатов лечения, прошу разрешить содержание при втором хирургическом. Сазонов выслушал и ничего ужасного в моей просьбе не увидел.
— Собаку, значит, на довольствие поставить, — сказал он. — К тысяче больных — собаку. Хорошо. Худеть ей при нашей кухне не грозит. А чем вы ее, собственно, лечили?
— Тем же, чем Анну Николаевну. Только без уколов, одной мазью на рану.
Помолчал.
— Зайду посмотрю, — сказал он наконец.
И зашел, в тот же день. Пес жил теперь во дворе у нашего отделения, в конуре из снарядных ящиков, и Сазонов осматривал его долго и серьезно: раздвигал шерсть, вел пальцами вдоль рубца, прикидывал его длину и ширину, оттягивал кожу. Рубец был велик, с ладонь, и опытному глазу говорил многое: какой была рана, сколько в ней стояло гноя и чем такие раны у бездомных собак кончаются.
— Топором, скорее всего, — произнес он. — Какой-то нелюдь.
— Или лопатой. Дней пять дело было запущено, не меньше.
Сазонов выпрямился, отряхнул полы шинели. Я видел, что вопрос у него готов — висит на языке, главный, про мое лекарство, — и видел, как он его откладывает из осторожности человека, который тридцать лет прослужил в медицине и знает, что бывает за средство, не значащееся в фармакопее, и чем кончаются доклады о чудесах.
— Как назвали? — спросил он вместо этого.
— Унтер, — сказал я. — За живучесть. Выслужился из рядовых дворняг.
— Унтер. — Сазонов посмотрел на пса. Пес сидел и смотрел на Сазонова преданно, как на кухню. — Ну-ну. Кормить из отходов, к больным не пускать, случится что — отвечаете вы.
И ушел, не оглядываясь, а я не стал его догонять со своими объяснениями. Пусть дозревает сам. Начни я сейчас рассказывать про плесень
