Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал - Лилия Романова
— Я подтверждаю: у барака были следы двух взрослых. Нэйта вывели не через ворота. У оврага задержаны двое людей с отметками рода Роут. Я слышал, как один из них сказал, что мальчика нужно доставить к сухому рву и оставить до сумерек.
— Вы готовы принести клятву на границе? — спросил Астор.
Варр повернулся к нему.
— Готов.
Эвена вмешалась сразу:
— Один наставник, годами работавший среди серых, может быть слишком привязан к своему месту и своим ошибкам. Ему выгодно переложить вину на мой род.
— А мне выгодно что? — спросил Керен.
Он вышел рядом с Варром. На нём всё ещё была пыль оврага, на рукаве — след красной глины.
— Я служу личной страже альфы. Не Ливии Сорн. Не Варру. Не серым детям. Я слышал слова Дорса из охраны Роут. Он говорил, что приказ — доставить Нэйта живым, выставить его диким и связать это с Ливией. Я готов принести клятву на имени Вейров.
Астор кивнул.
— Принято.
Валтер постучал тростью по земле.
— Даже если отдельные лица рода Роут действовали неверно, это не снимает главного вопроса. Ливия Сорн нарушила установленные границы службы и вызвала брожение среди серых. Дети, которые ещё вчера выполняли приказы, сегодня спорят с наставниками и вмешиваются в решения взрослых.
— Они спорят, потому что впервые им позволили говорить, — сказала я.
— И вот результат. Побег. Насилие. Похищение. Угроза границе.
— Результат был раньше. Только вы называли его службой.
Эвена сделала шаг вперёд. Она решила больше не ждать, пока Валтер выстроит всё за неё.
— Ливия, вы снова красиво говорите. Но за красивыми словами прячется простая вещь: вы были унижены разводом. Вас лишили имени Вейр, положения, будущего рядом с альфой. Вы нашли детей, которым нужна защита, и сделали их своим щитом. Теперь любой, кто спорит с вами, выглядит жестоким. Любое сомнение — предательством. Любой закон — преступлением. Разве это не удобно?
Её голос был тёплым, почти сочувствующим. И очень громким в своей мягкости. Несколько воинов Совета переглянулись. Кто-то из старших родов, прибывших с Валтером, кивнул. Она снова возвращала всех туда, где была сильнее: к женской обиде, к моему разводу, к мысли, что брошенная жена способна на любую месть.
Я посмотрела на Астора.
Он слушал. Не защищал меня. Не защищал её. И от этого было страшнее, но честнее. Выбор нельзя было вытянуть из него жалостью. Его можно было только поставить перед правдой.
— Я была унижена, — сказала я.
Двор стих.
Эвена, кажется, не ожидала признания.
— Да, — повторила я. — В главном зале, при Совете, при сильных родах, при слугах. Мужчина, которого я любила семь лет, объявил меня ненужной, бесполезной для стаи, женщиной без будущего в его доме. Рядом стояли вы, Эвена, и так мягко сочувствовали, что каждый в зале понял: моё место уже занято.
Астор побледнел, но я не остановилась.
— Я не буду делать вид, что мне не было больно. Было. Так больно, что я едва дошла до двери. Но если вы думаете, что такая боль заставляет женщину защищать чужих детей, значит, вы никогда никого не защищали без выгоды. Моя обида на Астора не создала серые метки. Мой развод не отправил восьмилетних на заставу. Моё унижение не вычеркнуло следы ребёнка из отчёта Лодара. И не моя рука подписала распоряжение о Марисе Роуте.
Эвена смотрела на меня без улыбки.
— Опять Марис.
— Да. Потому что он ваш страх. Не я.
Валтер резко вмешался:
— Достаточно. Сведения о внутренних делах рода Роут не относятся к делу.
— Относятся, — сказал Астор.
Все повернулись к нему.
Он говорил негромко, но двор услышал.
— Если серый закон использовали для исключения детей из наследственных линий сильных родов, это относится к делу.
Эвена повернулась к нему медленно.
— Ты веришь ей?
— Я проверяю.
— Ты позволяешь ей ставить мой род рядом с грязью заставы.
— Твой род сам оказался у оврага.
Она резко вдохнула. Валтер сжал трость так, что пальцы побелели.
— Альфа, — сказал он, — Совет напоминает: союз с родом Роут должен укрепить центральную стаю. Публичные обвинения без завершённого внутреннего расследования могут привести к расколу.
— Раскол уже здесь, — ответил Астор. — Просто раньше его прятали под серыми куртками.
Я не успела осознать, что он сказал это вслух, потому что в этот момент вперёд вышла Милада.
Она не ждала приглашения. Просто шагнула из группы женщин и остановилась перед столом. В руках у неё была пуговица Олли. Маленькая, деревянная, с кривой звездой.
— Моего сына звали Олли, — сказала она.
Валтер раздражённо повернул голову.
— Женщина, сейчас не ваша очередь.
— Моего сына звали Олли, — повторила она громче. — Ему было девять. Он боялся грозы и любил корки с солью. Его отправили на сезон. Потом на второй. Потом написали, что перевели. Потом прислали пуговицу. Больше ничего.
Она положила пуговицу на стол перед Валтером.
— Вы говорите “служба”. Я говорю: мой сын не вернулся.
Никто не двигался.
За Миладой вышла Рана. Она держала Саю за руку, но девочка сама сделала последний шаг и встала рядом.
— Мою племянницу Саю забрали за то, что она видела следы у воды раньше взрослых. Мне сказали, это опасно. Потом перестали отвечать на письма. Если бы Ливия Сорн не приехала сюда, я бы не знала, что Сая жива.
Сая не плакала. Просто стояла возле тётки и смотрела на Совет.
Ориана вышла третьей.
— Два моих сына были в серых списках. Один вернулся и перестал быть ребёнком. Второй до сих пор числится продлённым. В письме старшего есть имя Валтера Крейна. Он говорил наставникам, что сильные роды не обязаны платить кровью за слабые ветви.
Она развернула письмо и положила рядом с пуговицей.
Валтер побелел от злости.
— Поддельные письма.
— Почерк моего сына, — сказала Ориана. — Я знаю его лучше, чем вы знаете свои печати.
Женщины начали выходить одна за другой. Не толпой. По имени. По боли. По вещи, которую принесли: лента, деревянная фигурка, старый ремешок, обрывок письма, кусок детской рубахи с вышитой буквой. Кто-то говорил ровно. Кто-то заикался. Одна женщина не смогла произнести ни слова, только положила на стол маленькую костяную бусину и отступила, закрыв лицо ладонями. Но даже её молчание было громче
