Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев
— А, товарищ артист пожаловал? Проходите, кушайте, — предложил Иосиф Виссарионович.
— Да я не голоден, спасибо, товарищ Сталин, — ответил я, посмотрев вождю в глаза.
— Слущай, такой молодой, а уже обманывать пытаешься? — нахмурился Сталин. — Молодые всегда голодные.
Он подошел к столу, сел и похлопал ладонью по соседнему стулу, приглашая меня. Я заметил, что присутствующие уже, видимо, успели принять некоторое количество горячительного: в комнате царило веселое послепраздничное возбуждение, гул голосов, иногда слышался смех. Прошел к столу, селя рядом с Иосифом Виссарионовичем. Он уже положил на мою тарелку сыра, мясной нарезки, пододвинул ко мне розетку с икрой и плетенку с хлебом.
— Кушайте, товарищ артист, — он улыбнулся в усы и добавил:
— Не стесняйтесь, здесь все свои.
Честно говоря, не думал, что кусок в горло полезет, но когда начал есть, почувствовал зверский аппетит. Переволновался, что ли?
— Хорошая песня, мне понравилась, — похвалил мое выступление Сталин. — Без уверенности, что все будет хорошо, жить невозможно. Ви очень точно подобрали слова в этой песне, он говорил, а я отметил, что слово «Надежда» он избегает произносить. — А кто её написал?
Тут я поперхнулся, потянулся за стаканом, сделал глоток минералки. Вместо меня ответил Мехлис, чему я был очень рад — не пришлось врать.
— Сам и пишет. И слова, и музыку, — сообщил Лев Захарович.
— «Грустные ивы» тоже сам? — Сталин слегка нахмурился.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, как загорелись уши, и смог только кивнуть. А что бы я сказал? Что эти песни напишут еще не скоро? Что я попал сюда из будущего? Ну-ну, со Сталиным точно не стоит так шутить.
— Хорошая песня, грустная, грустная, но очень дущевная. А где нащ Леонид? — спросил Сталин и в этот же момент, словно в ответ на его вопрос, снова открылась дверь.
Утесов придержал её, пропуская вперед Зинаиду Ованесовну, вошел сам и следом за ним, как-то бочком, прошмыгнул в комнату отдыха дядя Ёся. Я усмехнулся: пропустить такое событие наш ушлый настройщик никак не мог!
Сталин встал, я тоже.
— Проходите, товарищи артисты, — он отодвинул стул, помогая усесться Зинаиде Ованесовне. — Ви, товарищ Казарян, поете очень правильные песни, — Иосиф Виссарионович сделал комплимент нашей приме, — и ви их очень хорошо поете. А ви, товарищ, что пели? — он посмотрел на нашего настройщика. — Что-то я вас на сцене не видел?
— Не пропустили песню, товарищи из Главреперткома перестраховались, — ответил дядя Ёся с самым невинным видом.
— А ну-ка, спойте, мы послушаем, — попросил Сталин.
— Это песня наших союзников, перевод с английского, — спешно пояснил я. Не хватало еще попасть впросак из-за такой мелочи: сейчас я под угрозой расстрела не вспомню, когда впервые исполнили эту песню на английском языке.
— Союзники — хорошо, — кивнул Сталин, — ждем второй фронт. Пока помогают чем могут. Прощу, — и он два раза хлопнул в ладоши.
Все, кто присутствовал в комнате, тут же поддержали эти хлопки аплодисментами. Мне тут же подали аккордеон — не мой, но совершенно новый и хорошо настроенный. Тоже, кстати, «Вельтмастер».
Дядя Ёся запел:
— Был озабочен очень воздушный наш народ:
К нам не вернулся ночью с бомбежки самолет.
Радисты скребли в эфире, волну найдя едва,
И вот без пяти четыре услышали слова…
Здесь дядя Ёся сделал трагическую паузу, прямо по Станиславскому и продолжил уже совсем другим тоном:
— 'Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит и машина летит
На честном слове и на одном крыле…'
Дальше шел небольшой проигрыш, я обратил внимание, как слушает эту песню Утесов, явно проговаривая в уме слова.
— Ну, дела! Ночь была!
В нас зенитки били с каждого угла,
Вражьи стаи летали во мгле —
«мессершмитты», орел на орле.
«Мессершмитт» нами сбит
А наш «птенчик» летит
На честном слове и на одном крыле…
На самом деле эту песню будет петь Утесов — в сорок третьем году, и сейчас мне было стыдно смотреть ему в глаза.
— Ну, дела! Ночь была!
Их объекты разбомбили мы дотла.
Мы ушли, ковыляя во мгле,
Мы к родной подлетаем земле.
Вся команда цела и машина пришла
На честном слове и на одном крыле! — бодро закончил Иосиф Виссарионович.
У него получилось неплохо, его хрипловатый голос как нельзя лучше подходил для исполнения этой песни. Но Сталин, когда в комнате закончили аплодировать, сказал:
— Хорошая песня. Леонид, а ви почему её не спели?
— Я её первый раз услышал, — пожал плечами Утесов. — Эти ребята вытаскивают такие песни, что я просто диву даюсь! И откуда это все берется?
— Из этой молодой, но талантливой головы, — и дядя Ёся погладил меня по волосам.
Я невольно дернул головой, его одесская непосредственность кого угодно могла поставить в неловкое положение.
— Подарите мне эту песню? — попросил Леонид Осипович.
— Лёня, я таки её тебе на блюдечке принесу, имею щедрость порадовать друга, — ответил дядя Ёся.
— Про золотую каемочку не забудь, — усмехнулся Утесов.
Сталин благодушно улыбался, слушая их пикировку.
— Как в Одессу вернулся, — заметил Мехлис, тоже присаживаясь к столу.
— Леонид, спойте мою любимую? — попросил Сталин.
Я знал, какую песню будет сейчас петь Утесов. Кто другой бы решил её спеть — точно бы запретили. Но хулиганская манера пения Утесова и то, что товарищ Сталин одобрил песню, открыло этой блатной песне дорогу на большую сцену. Хотя первый раз, как я читал, Утесов спел её на свой страх и риск.
Мелодию я знал, играл в своей прошлой жизни: в девяностые часто приходилось зарабатывать в кабаке, где собиралась в то время соответствующая публика и репертуар состоял в основном из блатных песен. Растянул меха, пальцы привычно нажимали клавиши.
Утесов встал, улыбнулся свой фирменной улыбкой, его лицо стало сразу как-то совершенно одесским. Он пел, а я вдруг поймал себя на мысли: «Надо же, повезло в живую слушать Утесова!», но тут же подумал, что везение в моем случае очень сомнительное.
— С одесского кичмана — пел Утесов, — бежали два уркана, бежали два уркана да на волю. На Средней на малине они остановились. Они остановились отдохнуть.
Первым начал похлопывать в такт песне Клим Ворошилов. Он улыбался, его круглое лицо перестало быть серьезным, небольшие усики на длинной верхней губе топорщились щеткой.
— Один — герой гражданской, махновец партизанский, добраться невредимым не сумел, — даже о грустном Утесов умел петь с таким задором, с такой заразительной удалью, что невозможно было оставаться равнодушным.
Разговоры в комнате стихли, люди постепенно собрались вокруг стола.
— Он весь
