Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Ладно. Допустим, я соглашусь. Рассказывай, как именно ты это делаешь? Как ты «кошмаришь»?

Лука замер. Его глаза вспыхнули недобрым, фосфоресцирующим светом. Он отставил стакан с морсом и подался вперед, его голос стал низким, вибрирующим, проникающим прямо под кожу.

— Это искусство, Аннушка. Тонкая работа. Я не прихожу с топором и не вою под окнами, это для дилетантов. Я проникаю в голову, когда человек находится в сумерках между сном и явью. Я нахожу там самую маленькую, самую постыдную трещинку — то, чего он сам в себе боится. И начинаю расширять ее. Я нашептываю ему его собственные мысли, но так, будто это истина в последней инстанции.

Он начал жестикулировать длинными пальцами, описывая в воздухе невидимые узоры.

— Сначала они просто перестают спать. Им кажется, что в углах комнат кто-то стоит. Потом они начинают видеть последствия своих дел. Если он вор — ему кажется, что его плоть превращается в монеты и разрывает кожу. Если он обидел слабого — он чувствует, как его собственное тело становится хрупким, как стекло, и любая тень может его разбить. Я внушаю им такой страх, что они не то что греховодить — они на улицу выйти боятся. Они сидят в своих комнатах, захлебываясь собственным ужасом, пока их разум не превращается в кисель.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Это было не просто описание запугивания, это была инструкция по уничтожению личности.

— Расскажи пример, — потребовала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Кого ты так отделал в последний раз?

Лука на мгновение задумался, и на его лице появилось выражение мечтательной жестокости.

— О, была одна графиня... Давно, еще при твоей бабке. На вид — сущий ангел, в кружевах и жемчугах. Но внутри — черная дыра. Она любила играть в кукол. Только куклы у нее были живые — дети ее крепостных. Она забирала их в господский дом, наряжала, а когда они ей надоедали или — упаси боже — начинали плакать... она ломала их. В буквальном смысле.

Пару душ она загубила совсем, остальных сделала калеками. И всё ей сходило с рук, потому что связи, деньги, положение...

Я замерла с куском пирога в руке. Аппетит пропал мгновенно. Перед глазами встала картина: холодная зала и маленькие тела, ставшие игрушками для скучающей твари.

— И что ты с ней сделал? — тихо спросила я.

— Бабка твоя тогда сказала мне: «Делай, что хочешь, Лука. Скорми ей ее собственную скуку». И я пришел к ней. Я сделал так, что каждый раз, когда она смотрела в зеркало, она видела не свое лицо, а лица тех детей. И они не молчали. Они кричали в ее голове день и ночь. Она пыталась закрыть уши, но крик шел изнутри, из костей. А потом я сделал так, что ей стало казаться, будто ее собственные руки — это чужие, мертвые руки, которые хотят ее задушить. Она сошла с ума через неделю. Выколола себе глаза, чтобы не видеть их, но это не помогло. Вот после той графини-то я как раз и смог впервые сходить за Предел...

Лука вдруг осекся. Его фигура на мгновение дрогнула и стала почти прозрачной, сквозь его грудь я увидела спинку стула. Он понял, что сболтнул лишнее. Упоминание «Предела» было явно не предназначено для моих ушей.

Я медленно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество. Значит, есть уровни силы, о которых он не договаривает. Значит, «кошмарить» грешников для него — это не просто развлечение, это способ прокачки, возможность выйти на новый уровень влияния в этом мире. Я взяла еще один кусок пирога и спокойно откусила от него.

— Очень поучительная история, Лука. Значит, «за Предел», говоришь? Мы обязательно обсудим это позже. А пока — готовься. Скоро у тебя будет много работы.

Бес выглядел так, будто его поймали на краже серебряных ложек. Он съежился, восстановил плотность, но в глаза мне больше не смотрел. А я сидела в тишине рассветной квартиры и понимала: у меня в руках не просто цепной пес. У меня в руках монстр, который может стать моим главным оружием против зла. Главное — не дать ему сорваться с поводка раньше времени. Семь спящих детей. Один бес, боящийся Предела. И я — бывший патологоанатом, ставшая стражницей и сестрой милосердия в городе, где бесы милосерднее людей. Игра началась по-крупному.

Глава 27

Солнце над Петербургом в тот день решило совершить акт неслыханной щедрости. Небо, обычно напоминающее старую, застиранную серую простыню, вдруг с треском лопнуло по швам, и на город хлынул чистый, почти бесстыдный свет. Он не был прикрыт ни привычной дымкой, ни копотью фабричных труб, ни вечной невской влагой.

Это был свет, который обнажал всё: и золоченые шпили, и облупившуюся краску, и глубокие тени под моими глазами.

Я сидела в гостиной своей новой квартиры, чувствуя, как каждая клеточка тела умоляет о сне. Кофе, выпитый на рассвете, уже давно перестал бодрить, оставив после себя лишь мелкую дрожь в пальцах и противный кислый привкус на языке. Но спать было нельзя — ко мне пришла Степанида. Кухарка, которую мне порекомендовал Лука, как «женщину исключительной честности и высокого уровня чревоугодия», выглядела так, будто ее вытесали из цельного куска мореного дуба.

Она была высокой, костистой, с плечами шире, чем у иного извозчика. Ее лицо напоминало географическую карту: глубокие морщины-овраги, нос — суровый утес, и глаза, маленькие, как у воробья, но колючие и проницательные. От нее пахло кислым тестом, сушеной петрушкой и чем-то неуловимо металлическим, как от старой чугунной сковороды. На ней был накрахмаленный до хруста передник, который на ее мощной груди казался рыцарским доспехом.

— Значит так, барыня, — голос у Степаниды был под стать внешности: низкий, с хрипотцой, будто она полжизни кричала в печную трубу. — Постную еду я признаю только по календарю. Мужчина в доме есть? Нету? Жаль. Без мужчины на кухне скучно, кормить некого. Но раз уж вы одна, будем вас в чувство приводить, а то кожа да кости, смотреть тошно.

— Готовьте так, будто я мужчина! Внешность моя обманчива – ем как гренадёр, и не поправляюсь, — ответила я, помня о моменте, когда съела после зарядки своего артефакта чуть ли не кило мяса, да и сегодня, все принесенное девчонкой мы с Лукой приголубили в один присест.

— Не верю,