Порочные пожарные для булочки - Бетти Алая
— Спи, булочка.
Я проваливаюсь в глубокую беспробудную тьму, и в этой тьме мне впервые за долгое время не страшно.
***
— Алё! Лада! Ты опять там в свои эротические фантазии улетела? — Глаша машет рукой перед моим носом. — Ну так что дальше-то было? Ты их хоть накормила потом? Или они тебя вместо ужина употребили?
Я судорожно вдыхаю аромат кофе, который теперь кажется мне слишком пресным.
— Они ушли ночью, Глаш. До того, как я проснулась. Оставили только записку на кухонном столе. И акт о пожаре.
— И что в записке? — подруга подается вперед, едва не опрокидывая чашку.
Смотрю на нее и чувствую, как щеки заливаются краской.
— «Булочка, огонь потушен, но мы вернемся за добавкой».
Глаша тихо свистит и откидывается на спинку стула.
— Ладка… ты влипла.
Я молчу. Потому что она права. И самое страшное — мне почему-то этого очень хочется.
Глава 4. Горький сахар и сладкий риск
Лада
Аромат свежемолотого кофе и корицы, который обычно меня успокаивает, сегодня кажется удушающим.
Глаша уходит, оставив после себя шлейф нежных духов и ворох мыслей, от которых хочется забиться под прилавок.
— С двумя, Ладка! Ну даешь! — её смех всё еще звенит в ушах, заставляя мои щеки пылать ярче, чем вывеска «Сладких булочек» в сумерках.
Я тру витрину круговыми движениями, пока стекло не начинает жалобно скрипеть. Глупо. Бессмысленно. Но если остановлюсь, в голову снова полезет ОНО.
То, как их пальцы сжимались на моих бедрах. С какой жадностью Ник смотрел на мою грудь. Как Платон прошептал «Спи, булочка», и мне впервые за четыре года не хотелось провалиться сквозь землю от стыда за собственное тело.
Дзынь!
Колокольчик над дверью бьет по нервам. Сердце падает в пятки. Они?
Нет. Просто студенты. Сдурела совсем, Лада. Пожарные не ходят по пекарням средь бела дня. Они уже получили свое.
— Ладушка, тебе плохо? — тетя Надя с сочувствием заглядывает мне в лицо. — Бледная ты какая-то. Может, приляжешь? Я сама тут справлюсь.
— Нет, тетя Надь, всё в порядке, — вру, избегая её взгляда. — Просто наплыв сегодня большой.
И это правда. Зал полон.
Шум кофемашины и гул голосов создают плотный кокон, в котором я пытаюсь спрятаться от самой себя. Но реальность врывается в мой мир самым бесцеремонным образом.
Дверь распахивается, и на пороге возникает Слава. Бывший выглядит жалко: мятая куртка, лицо осунулось, в глазах бешеная злоба.
— А, вот ты где, поджигательница! — орет на всю пекарню. Голоса за столиками мгновенно стихают.
— Слава, уходи, — шепчу, чувствуя, как липкий стыд сковывает движения.
Я чувствую, как взгляды клиентов впиваются в меня. Кто-то смотрит с жалостью, кто-то с брезгливым любопытством, а одна девушка в углу уже вовсю снимает этот позор на телефон.
Мне хочется провалиться сквозь землю.
— Думаешь, я просто так уйду? — Слава брызжет слюной, не обращая внимания на притихших клиентов. — Посмотри на себя, Лада. Ты же толстуха, ходячее недоразумение. Кому ты сдалась со своими складками и вечной грязной мукой в волосах? Ты мне должна! Это из-за твоего торта начался пожар, из-за тебя я остался без вещей! Ремонт в твоей конуре меня не волнует, но ты возместишь мне каждый сгоревший костюм. И ключи верни! Я не собираюсь съезжать, пока ты не выплатишь всё до копейки. Больше тебя всё равно никто не подберет, будешь еще в ногах валяться, чтобы я остался!
Его слова как пощечина. «Толстуха», «недоразумение», «складки».
Сглатываю ком в горле.
Он прав? Вчера мне казалось, что Платон и Ник смотрят на мое тело как на произведение искусства, а не как на «ходячую катастрофу».
Но Слава знает меня четыре года. Знает, чем ударить.
Открываю рот, чтобы послать его куда подальше… сказать, что вчера у меня было два мужика, которые…
Но слова застревают в горле. А бывший уже впивается пальцами в локоть, и эта боль такая знакомая, привычная…
— Отпусти! — вскрикиваю я.
— Быстро отошел от нее! — раздается низкий рокочущий бас со стороны входа.
Слава вздрагивает и оборачивается. В дверях стоят Платон и Ник. В форме пожарных. Огромные, заполняющие собой всё пространство моей крошечной пекарни.
