Петербургский врач 8 - Михаил Воронцов
В мой барак она вошла без предупреждения о том, что там будет. Я нарочно не стал готовить. Гнойное отделение словами не расскажешь. Она остановилась на пороге, справилась с лицом за какие-нибудь две секунды и пошла дальше. Анна шла рядом и негромко объясняла: вот перевязочная, вот здесь лежат после операций, вот сюда кладут тех, кого сняли с поездов. Про поезда она говорила со знанием дела — сколько суток везут, как перевязывают на ходу, почему раны доезжают в таком виде, — и Стрелецкая дважды останавливалась и записывала за ней слово в слово.
В перевязочной снимали при магнии. Стрелецкая насыпала порошок на жестяную планку, попросила всех замереть и подожгла. Полыхнуло белым, под потолок пошел едкий дым, в углу закашлялись, Дарья Семеновна замахала полотенцем, а Снегирев сказал, что на позициях и то тише. Зато снимок, по словам Стрелецкой, должен был выйти настоящий: перевязка как она есть, с тазом, с корпией и с лицом Мухина, который держал лоток и от важности момента окаменел.
Потом она попросила разговора с кем-нибудь из врачей отделения. Не со мной — про меня, сказала она, писать не с руки, а с врачом, который работает здесь каждый день.
— Гольдин! — позвал я. — Яков Наумович. Уделите даме десять минут, расскажите про отделение.
Гольдин как раз тут явился в отделение. Увидел Стрелецкую с блокнотом и остановился, будто налетел на стену. Потом покраснел. Пятнами, от воротника вверх.
— Я… собственно… что рассказывать? — спросил он у меня, хотя спрашивала его она.
— Правду, — сказала Стрелецкая. — Сколько у вас больных, сколько врачей, чего не хватает и что вы обо всем этом думаете. Я не кусаюсь, честное слово. Кусаются, мне сказали, в третьем отделении.
Шутка была так себе, но Гольдина она почему-то расшевелила. Он начал запинаясь, глядя куда-то мимо ее уха, но на третьей фразе заговорил о деле и забылся. Сказал о том, что коек не хватает. Что врачей не хватает тоже. Что перевязочного материала выдают две трети от потребного и приходится выбирать, кому свежий бинт, а кому стираный. Что люди умирают не столько от ран, сколько от того, что было с ними до госпиталя: неделя в теплушке, холод, грязь, голод. Что если бы раненых довозили быстрее и кормили в пути, половины его работы не существовало бы. Говорил он очень толково, с цифрами, без единой жалобы на собственную жизнь, и я слушал и думал, что доклада лучше не составил бы и сам.
— А что нужно отделению в первую очередь? — спросила Стрелецкая. — Если бы вам дали выбрать одно.
— Одно нельзя, — сказал Гольдин серьезно. — Нужно много чего. Все нужно, потому что не хватает как раз всего.
Она записывала быстро, сокращенно, и время от времени поднимала на него глаза. По моим наблюдениям — чаще, чем требовалось для записи.
— Спасибо, Яков Наумович, — сказала она, эффектно закрывая блокнот. — Вы первый человек за неделю, который говорил со мной цифрами, а не чувствами. Можно, я сниму вас в перевязочной? За работой.
Гольдин посмотрел на меня с некоторым отчаянием. Я пожал плечами: сам, мол, договорился до фотографии. Сняли его у стола с инструментами. Магний полыхнул, Гольдин моргнул, Стрелецкая сказала, что моргнувшим он выйдет даже лучше — живее.
Уходила она в пятом часу, когда уже смеркалось. У ворот пожала руку мне, потом Ане — ее она поблагодарила отдельно и, по-моему, искренне.
— Материал отправлю первой же почтой в редакцию, — сказала она. — Пока дойдет, пока набор, пока цензура… недели три, самое малое. Но он выйдет, вот увидите. И если после него сюда не пойдут пожертвования, я не Стрелецкая.
И ушла в сумерки, с «Кодаком» через плечо, шагом человека, у которого впереди еще много так называемой фактуры для съемок и репортажей.
Вечером, за ужином, Аня отставила тарелку и посмотрела на меня серьезно и насмешливо одновременно.
— Ты заметил?
— Что я должен был заметить?
— Стрелецкой очень понравился твой Гольдин.
Я чуть не подавился.
— С чего ты взяла?
— С того, что у меня есть глаза. Она смотрела на него, когда он говорил. И продолжала смотреть, когда он молчал. И снимать в отделении больше никого не попросила. А когда мы уходили, она спросила у меня, давно ли Яков Наумович служит и откуда он родом. Не для блокнота спросила, блокнот был уже в сумке. А он… — Аня улыбнулась. — Ему очень нравилось разговаривать с ней.
— Аня, — я отложил вилку.
— Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Ты их видела? Они же с разных планет. Гольдин — тихий, робкий, книжный мальчик, он от женского взгляда пятнами идет. А она… она совершенно без тормозов. Ее бандиты украли — так она потом жалела, что аппарата при себе не было, снимок пропал. И потом, она старше его лет на пять.
— И что?
— И то, что нелепости все это.
— Вы, мужчины, много думаете и мало чувствуете, — сказала Аня тоном, каким объявляют диагноз. — Своим глазам не доверяете, вам все надо, чтобы сходилось, как в аптеке. А тут не аптека. Давай спорить.
— На что?
— На фунт шоколада. Хорошего, от Чурина.
— Идет, — сказал я. — Легкая победа, даже неудобно. А вообще, как ты собираешься спор выигрывать? Она скоро уедет за своим материалом, и вся любовь.
— А вот как, — Аня сложила руки на столе. — Надо пойти вчетвером в ресторан. Ты, я, Гольдин и Стрелецкая. Посидеть по-человечески. А дальше они сами разберутся. Надо только поставить их друг к другу поближе, остальное не наша забота.
Я представил себе эту картину, и мне стало не по себе.
— Погоди. А это вообще… прилично? Вот так, в открытую, сводить двух взрослых людей? Мы им кто — свахи?
Анна несильно стукнула меня кулаком в плечо.
— Пока мы с тобой будем рассуждать о приличиях, они свое счастье проворонят. Она уедет, он останется, и оба будут до старости вспоминать, как хорошо однажды поговорили про стираные бинты. Ужин — это просто ужин, никто никого под венец не тащит. Пригласишь Гольдина?
— Я в этих делах ничего не понимаю, — честно сказал я. — И в успех не верю. Но с Гольдиным поговорю, так и быть.
— Вот и посмотрим, кто из нас чего не понимает, — сказала Аня.
Наутро все
