Дотянуться до легенды#2 - lanpirot
Мы принялись за работу. Я отправил Фичу собирать сухой валежник в глубине чащи, а сам занялся разведкой периметра, двинувшись вдоль покосившихся бараков. Посёлок торфорезов когда-то, видимо, кипел жизнью — сейчас же от него остались лишь гнилые остовы сараев, да ржавые остовы каких-то механизмов, торчащие из бурьяна, словно рёбра доисторических чудовищ.
Я методично обошёл периметр, прикидывая, где лучше разместить сигнальные костры. К югу от посёлка, там, где начиналось редколесье, я нашёл подходящую поляну — метров пятьдесят в поперечнике, поросшую низкой осокой. С трёх сторон её прикрывали старые сосны, с четвёртой — камышовая заводь болота. Идеально: с воздуха огонь будет виден отлично.
Обходя поляну, я вышел на самую окраину посёлка, где гнилые бараки сменялись совсем уж развалившимися постройками — в одной из которых я опознал большой навес для столовой под открытым небом. И тут меня ждал приятный сюрприз. Из-под груды камней, поросшей мхом, пробивался тонкий ручеёк.
Вода в нём была на удивление чистая — прозрачная, холодная, без той тошнотворной вони, которой несло от болота. Ручей петлял между корявыми корнями старой ольхи и терялся где-то в камышах, но вода бежала живая, не стоячая. Я присел на корточки, зачерпнул ладонью и жадно глотнул. Холодная, с металлической ноткой — самое то после ночного перехода по болотам.
— Фича! — тихо позвал я радиста. — Сюда иди! Глянь, — кивнул я на ручей, когда он появился рядом с охапкой хвороста, — чистейшая вода. Можно и попить, и котелок набрать.
Фича бросил валежник и рухнул на колени у ручья, жадно припав губами к воде. Я же набрал воды в котелок и предложил Фиче пожрать.
— Давай, Пушкарь, я — за обеими руками! — оживился напарник.
Я усмехнулся, скинул вещмешок на землю и развязал лямку. Внутри, как и обещал Штемпель, обнаружились буханка чёрного хлеба — плотная, с небольшой кислинкой, коснувшейся моего обоняния, две банки тушёнки, добрый шмат сала, завернутый в промасленную бумагу, небольшая пачка чая и кусок сахара в отдельном узелке.
Не бог весть что, но для лесного перекуса — самое оно. Но для начала нужен хотя бы небольшой костерок. Я выбрал место для костра — под старой сосной, в тени её раскидистых ветвей. В удобной ложбинке, защищённой от ветра, я выкопал ножом неглубокую ямку, выложил её плоскими камнями, найденными тут же, и аккуратно сложил из сухого хвороста маленький шалашик. Спичка чиркнула — сухой мох вспыхнул мгновенно, огонь перекинулся на ветки, и вскоре в ямке весело затрещал небольшой, но уютный огонёк.
Дым, как я и рассчитывал, почти не поднимался — сосновые ветви, раскинувшиеся над головой, задерживали его, и дым рассеивался, не поднимаясь высоко. Я нашёл две подходящие рогатки, раздвоенные на конце палочки, и воткнул их в землю по бокам от костра, а между ними, уже на прямой ветке, подвесил котелок с водой из ручья. Вода быстро начала прогреваться — пузырьки один за другим начали подниматься со дна. Вскоре она весело забулькала.
— Ну, вот, — произнёс я, протягивая к огню руки, — теперь и чайку можно заварить.
Фича сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. Затем он глубоко вздохнул и тихо произнёс:
— Знаешь, Пушкарь… Я много думал о том, что со мной произошло… Говорят, две жизни не прожить. А я, выходит, прожил…
Он поворошил угли веткой, и из ямки взметнулись оранжевые искры.
— Первая-то моя жизнь знаешь, какой была? Контрабандист, зек, агент Абвера… И трус. Трус, Пушкарь! С самого детства — трус. В школе меня пацаны били — я драться не умел, да и не хотел. В диверсионной школе тоже старался быть незаметным. В тюрьме — прятался за спинами серьёзных, типа Айболита. А когда в Рославле на нелегалке осел — так вообще думал, что с ума сойду от страха. Каждую ночь просыпался в холодном поту. Каждого прохожего принимал за чекиста. Каждой тени шарахался. И знаешь, что я понял?
— Что?
— Трусость — она ведь в том, что ты соглашаешься жить со своим страхом. Принимаешь его, делаешь его своим хозяином. Все время до нашей встречи, Пушкарь, я был рабом собственного страха…
Фича поднял на меня глаза — и в них я заметил что-то новое, чего там раньше не было — решительность и твердость.
— И знаешь, на что моя первая жизнь была похожа? — Он кивнул в сторону покосившейся телеги. — На ту телегу. Гнилую, перекошённую, с отвалившимся колесом. Она стоит лишь только потому, что никто её не трогает. А попробуй тронь — развалится в труху.
Он помолчал, потом тихо добавил:
— А вторая… Я впервые в жизни выбираю сам, как её прожить… Не из страха. Не за подачку. А потому что понял — есть вещи пострашнее смерти. Например — жить и знать, что ты последняя мразь на земле.
Он посмотрел на меня прямо, и понял, что этот монолог для него что-то вроде исповеди. Наболело, похоже, серьёзно.
— А ты мне первый руку протянул. Не кочевряжился, товарищем назвал, несмотря на моё прошлое. Я этого никогда не забуду…
Я молча кивнул, протянув ему кусок хлеба с салом.
— Жуй, старичок. Мы из тебя еще настоящего героя сделаем.
Фича взял хлеб, и я увидел, что его руки больше не дрожат. Я ловко вскрыл банку тушёнки штык-ножом — жир застыл белым слоем, под ним темнело мясо в густом желе. Поставив банку у самого костра, я подождал, пока растает жир, а мясо нагреется.
Я достал из вещмешка пачку чаю и щедро насыпал полную горсть прямо в кипяток. Вода мгновенно потемнела, став густо-янтарной. Я подхватил рогатку и снял котелок с огня, тут же плотно накрыл его жестяной крышкой.
— Постоит минут пять, — сказал я. — Заварится как надо.
Фича кивнул, не сводя глаз с банки тушёнки, которая уже начала аппетитно побулькивать у самого края углей. Жир полностью растаял, превратившись в прозрачную золотистую плёнку, а мясо — тёмное, волокнистое, с прожилками застывшего желе — запузырилось, распространяя вокруг тот самый неповторимый запах, от которого у голодного человека слюнки текут.
— Готово, — произнёс я, поддев банку штык-ножом и стягивая её с углей. — Давай, старичок, налетай!
Радист не стал церемониться, он ловко отмахнул ножом от буханки два больших куска чёрного хлеба (куски с салом мы уже проглотили) и протянул
