Молот Пограничья. Книга VIII - Валерий Пылаев
А может, и не хотел.
— Хватит умничать, старик. — Я прищурился. — Кто ты вообще такой?
— А ты разве еще не понял? — усмехнулся Молчан. — Подумай хорошенько.
Подумай… Да чего тут, в общем, думать?
Я уже и так знал. Пожалуй, еще задолго до того, как открыл глаза в этом странном месте — просто изо всех сил отказывался признать собственную догадку, которая даже сейчас казалась почти безумной.
Но ответ все это время лежал на поверхности.
В единственном глазу Молчана, обращенном на меня, больше не было прежнего сумасшедшего блеска. Осталась только сила — та, что во все времена и эпохи позволяла хитрому старцу менять реальность по своему усмотрению. Осталась мудрость, накопленная существом, чей возраст исчислялся не веками, а тысячелетиями, и кто пережил немыслимое число планет и цивилизаций.
А вот чего во взгляде не было — так это сочувствия. Как и прочих свойственных простым смертным слабостей. Ни тоски, ни сомнений, ни жалости… Ни способности любить или интересоваться хоть чем-то, кроме собственных экспериментов с мирозданием.
Другое время, другое лицо. Но за ним — то, что не спрячешь.
Уж точно не от меня.
— Отец…
Дятел замолчал. Основа дрогнула где-то в глубине и замерла — будто тоже прислушивалась. Свет, заливавший лес, стал чуть плотнее, и тени от берез на мгновение сдвинулись, словно даже деревья отступили на полшага.
— Когда-то ты называл меня и так, Тарон.
Старик поднялся с камня — легко, будто разом помолодев на Матерь знает сколько веков. Отполированный ладонями дорожный посох теперь был для него не опорой и уж точно не оружием, а просто палкой. Обноски, чуть ли не насквозь протертые ветвями елей и Таежным ветром, на мгновение полыхнули светом, и в фигуре, что возвышалась надо мной, вдруг проступила такая сила, что Основа на мгновение сжалась. Я почувствовал себя крохотным и незначительным — песчинкой, достойной лишь крупицы могущества своего создателя.
Даже просто стоять рядом с Отцом в полный рост, а не на коленях, сейчас казалось кощунством — так что поднимался на чистом упрямстве, которое все же оказалось сильнее благоговейного трепета.
Он, видимо, почувствовал, каково мне — и отступил на пару шагов и даже чуть сгорбился, будто снова превращаясь в знакомого мне старика. Серьезного, многомудрого, но все же почти обычного человека. У которого я был вправе спросить, что заблагорассудится.
И, возможно, даже получить ответы.
— Так значит… Ты все это время был рядом? — Я снова принялся рассматривать лохмотья — глаза даже сейчас отказывались верить тому, что видели. — Здесь, в этом мире?
— В каком-то смысле. Но если ты имел в виду, наблюдал ли я за тем, как ты сто раз едва не умер — то мой ответ — нет, Тарон. — Отец на мгновение смолк, подбирая слова — и только потом усмехнулся. — Так что не следует думать, что все это было очередным испытанием. И уж тем более не надо считать меня беспринципным старым садистом.
— Это не так уж просто, — проворчал я, складывая руки на груди. — Видимо, потому что ты и есть беспринципный старый садист.
— Может, и так. — Отец пожал плечами. Видимо, не хотел тратить время на споры — хоть его у нас, похоже, и было предостаточно. — Однако не я забросил тебя сюда.
— Но ты мог помочь.
— Нет. Не мог, — отрезал он. — Поверь, Тарон, будь у меня возможность — ты не застрял бы в этом времени так надолго.
Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы выдать что-то едкое — но так ничего и не сказал. То ли потому, что спорить с Отцом было занятием заведомо бесполезным, то ли оттого, что вдруг почувствовал: старик не врет. Как всегда умничает, играет словами, не договаривая и половины правды — но все же не врет.
И если уж он, почти всесильный бессмертный демиург, полгода бродил где-то за Невой в облике одноглазого старикашки — на то наверняка имелись причины.
Может, мне и суждено их узнать — но уж точно не сегодня.
— Есть правила, которым подчиняются даже те, кого люди называют богами. — Голос звучал устало и тихо — но вдруг Отец заулыбался. — Впрочем, иногда стоит нарушить и их. Здесь и сейчас твои возможности… они абсолютны, Тарон.
— Абсолютны?
Я посмотрел на собственную руку — самую обычную, с грязью под отросшими ногтями. Кожа потрескалась на сгибах, на костяшке среднего пальца белел свежий шрам — от оружия или от чьих-то зубов, уже и не вспомнить. Так выглядит рука человека, который последние недели спал на земле и дрался чаще, чем завтракал.
Явно не слишком-то похоже на длань всемогущего существа.
— Ну… скажем, ограничивает тебя сейчас разве что фантазия. — Отец поморщился. — И совесть, если она еще осталась.
Последние слова отец явно произнес через силу — видимо, ожидал, что мне непременно захочется воспользоваться поводом и запустить в его огород булыжник размером с Гром-камень. Пару недель назад я, пожалуй, именно так бы и сделал, но сегодня…
Сегодня я исчез. Растворился в первородном огне. И если уж вернулся обратно — то точно не для того, чтобы остаться почти всесильным, но бестолковым мальчишкой, которому всякий раз нужно проверять на прочность терпение родителя.
Не для того — но зачем?
— Значит, я смогу отправиться обратно в свое время, если пожелаю? — тихо проговорил я. — И снова сразиться с Хродом?
— Определенно сможешь. И на этот раз брат едва ли сумеет хоть что-то противопоставить твоей силе. — Отец задумался, глядя поверх деревьев — туда, где листья на макушках берез растворялись в свете неба. — Но это сражение случится еще нескоро… не раньше, чем ты сам того захочешь. А сейчас — можешь пойти со мной, если и правда готов. Тебе еще многому предстоит научиться, Тарон — самое время начать.
Я молчал. И лес молчал вместе со мной — ни ветра, ни хруста, ни голосов птиц в кронах. Только свет, тишина, и запах сырой земли под ногами.
На одной чаше весов — абсолютная сила. Возможность встать рядом с Отцом — не очередным его проектом, не машиной войны, а союзником. Пусть не полноправным, но хотя
