Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев
От минутного облегчения в мыслях ему стало хорошо, и он бездумно глядел в белый потолок. Потом закрыл глаза. Когда пришла жена, он, изнуренный, спал. Она осторожно сняла с его головы ставший сухим компресс.
Профессор Столбов придирчиво разглядывал постановление. Это был другой человек, совсем не тот, какого следователь видел при первой встрече. Теперь он был уверен в себе и сухо вежлив. Кабинетный костюм с пестрыми отворотами, мягкая рубашка без галстука, домашние туфли — все было на нем свежо и добротно. Белая копна волос благородно венчала большой лоб.
Подпись о том, что ознакомился с документом, профессор поставить не пожелал. Он выразил протест против милицейского налета и заявил, что будет жаловаться в надлежащие инстанции.
Портнов вошел с понятыми и Секретаревой Ольгой в комнату, где прежде жил сын профессора. Девушка показала ящик, куда Владимир Петрович положил альбом. Портнов выдвинул ящик. Альбом лежал сверху, как будто недавно был убран туда. Портнов стал медленно перелистывать толстые страницы со вставленными в прорези фотокарточками. Одна… Другая… Третья…
Двойной лист из общей тетради лежал между четвертой и пятой страницами.
— Этот? — спросил Портнов Ольгу. Спросил, чтобы разрядить волнение, владевшее им. Он и без ее ответа понял, что листок был тот самый, с двумя выщерблинами на линии сгиба. Кусочки остались в тетради. Экспертиза без труда даст заключение, что листок и обрывки составляли единое целое.
Портнов «Зенитом» сделал снимок открытого ящика, потом отдельно альбома с тетрадным листом. Вся процедура заняла менее четверти часа. Хлестко, словно точный выстрел в тире. Он заметил: удачи и неудачи находят полосой, вперемешку бывают редко.
Протокол Петр Иванович подписал с неохотой. Поднимая глаза от документа, встретился взглядом с Портновым.
Посмотрели друг на друга, словно обменялись ударами клинков.
Очень кстати, что Лавров перешел жить к родителям. Обыскивать жилье союзницы Портнов не смог бы. Родители ассистента, зубные врачи, занимали три комнаты в доме с мемориальной доской у парадного. Здание охранялось как памятник архитектуры восемнадцатого века. Тягниряднов сказал, что особняк принадлежал какому-то графу, имевшему в степи конные заводы. Достопримечательностью дома был восьмидесятилетний старик, племянник графа, живший в запущенной комнатушке на первом этаже. Он ходил, двигая ногами, которые не сгибались в коленях. Живой экспонат без пояснительной надписи.
В квартире врачей Лавровых была стерильная чистота. Тускло сверкал наборный паркет, большие окна, выходившие на балкон, были тщательно промыты. Через нежный тюль мягко сочился свет.
В комнате Аркадия Васильевича было тихо и уютно.
Старший лейтенант Портнов начал с того, что предложил ассистенту выложить на стол содержимое карманов. Неприятная процедура как для того, кто ищет, так и для обыскиваемого.
Аркадий Васильевич дрожащими руками выложил на ослепительно белую скатерть кожаный складник, расческу и носовой платок.
— Все?
Ассистент кивнул, но как-то неуверенно. Портнов тронул у него на груди костюм и почувствовал во внутреннем кармане что-то твердое. Строго взглянул на Лаврова. Тот покраснел и вытащил из кармана записную книжку.
С нее и начал Портнов. Листки выпадали. Пришлось перекладывать каждый отдельно. В середине лежал измятый гофрированный листок, позднее расправленный и сложенный вдвое.
«Отец, они загнали меня в угол. Они — это мать и дочь. Фамилия их тебе ничего не скажет. Либо женись, либо сядешь. За что — тебе расскажет Аркадий. У них есть улики. Они ходили к юристу, и тот заверил их, что если они заявят на меня, им самим ничто не угрожает. Есть такой закон, который прощает «осознавших». Жениться на такой я не хотел. У меня была Людмила, единственная женщина, кому от меня ничего не надо. Носить Полифему в казенный дом передачи или самому сидеть не входило в мои планы. Опозорить себя? Вряд ли тебе это понравилось бы. Помоги Людмиле воспитать нашего ребенка. Может быть, родится сын. Да, об Аркадии. Он мне «бескорыстно» помогал, надеясь с твоей помощью двинуться в доценты. Он слишком много знает. Придется помочь. Записку сожги. Целую. Владимир».
Ровно в четыре старший лейтенант Портнов вышел из особняка, построенного в восемнадцатом веке, и скоро влился в толпу на главной улице.
После дождя небо прояснилось и даже выглянуло нежаркое низкое солнце. Оно висело над самыми крышами, готовясь спрятаться за дома. Улицы были заполнены людьми. Спрессованное людское бытие находилось в привычном движении. Свершался вечерний цикл. Внизу, далеко-далеко, на самом краю города, смутно высились громадные скелеты начатых высотных сооружений.
Прежде Портнов часто всматривался а них, с досадой отмечая, что обрастают стенами они медленно. Они всякий раз напоминали ему, как далек от завершенности его собственный труд.
Но была бы надежна арматура. Рано или поздно мясом она обрастет. Все дело в ней. Она необходима и зданию, и человеку.
А тех, кто подкапывается под арматуру жизни, нужно встречать прямым в голову. Глядя на столбовых, шелковниковых, окаемовых, не скажешь, что они расшатывают арматуру. Боже сохрани! У них этого и в мыслях нет. Им хочется всего-навсего оттяпать пожирнее кусочек, хочется, чтобы на каждого из них работало по пяти колхозников. Больше ничего. На устои они не покушаются. Они милые, безобидные. Пока не приблизишься к их добыче. А стоит приблизиться — они открывают пасть, полную зубов. Но теперь они Портнова не сожрут. Теперь в руках у него и его друзей по райотделу и институту тяжелая дубина. И он посмотрит, сколь крепки у них кости.
На службу Портнов возвращался пешком, тщательно обдумывая план действий: и своих собственных, и ребят в райотделе, и густовцев в институте.
Предстояла решающая схватка.
