Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников
Это то, что делает искусство, то, что делает память, то, что делает любовь.
Пусть мы превратились в траву, но отношения с теми, кто нас любил, для них никогда не кончатся.
Битва поста и мясоеда на шести салфетках
Салфетка 1
Зима войну ведет с огромным пирогом
и ножик точит, и угря зовет.
Но я-то знаю: угорь нас убьет —
он только с виду скромен и копчен.
Я ничего тебе не дам иметь:
кто смеет есть, тот не умеет еть.
Салфетка 2
У мясоеда нет ни рук, ни ног.
Он животом натрет тебе мозоль.
Тебя он хочет, черный пирожок.
О! темноротый, бедный мой!
Съешь меня сам, не беги крупяных утех,
или ты псих ненормальный, совсем больной?
Почему ты решил, что ты лучше всех?
Салфетка 3
Пирожок говорит: из-за чьих третей
сражался сыр – не для этих ли сук?
Хочешь ешь меня, хочешь пей,
только нагони побольше мух.
Что-то крылышки, Франциск, мои болят.
Мне нравится, когда меня едят.
Салфетка 4
А колбасы твои всё равно писухи,
крутят мордой, но страшно гореть в жаровне.
Нет, уж лучше в рот, чем такие муки.
Нарисуй-ка мне, Брейгель, скоромные брюки.
Или, может, тебе вензеля на горле
надоели, индейка моя золотая.
От угря, пирожок, соловьев не бывает.
Но и ты мне давно не родня, не ровня.
Салфетка 5
Ай, не бей меня, не бей по башке кареткой,
это, папинька, говно, а не держава.
Шла бы ты, родная, под сурепку.
Только, блин, скажи: Отчего у фрау
зубки такие, такая репа?
зубки такие, такие раны?
А поет горячо, дорогим сопрано.
Салфетка 6
Вот и сыр, гугенот, говорил, засыхая:
Разве это Бозио поет, рожа
больно мерзкая, не понять даже,
сколько ручек у нее, страшных ножек.
Тоже мне нашлась, ё-моё, Пасифая.
Я от полозней таких не умираю.
Что-то я тебя не понял, папаша.
«Как страшно, Поля Х., любовниками быть…»
Как страшно, Поля Х., любовниками быть.
Они, убитые, оттуда ручки тянут:
им невозможно больше рядом спать
(мы что? солдатики, чтоб без имен лежать?).
А я, как гражданин, и спать сюда не лягу.
Любовники, они всегда конкретны и тихи.
Они, конечно, благодарны были,
когда их, легких и пустых, отрыли.
Попробуй их теперь обратно запихни.
Она в земле уже, но вы ее текли
(когда-нибудь и этак я исчезну),
но если вас фалангой поскоблить,
вы сами крошечны, кромешны и безвредны
(не лучше ль, впрочем, их совсем убить?).
Так жалко он ей шею целовал,
как будто только для себя растил,
а стал, как холодец, и сунул под кровать.
Но кто еще тебя укусит, как вампир,
кого ты папой сможешь называть?
Между опущенными – ну какая страсть!
Ах, Поля Х., а ты хотела скрасть
меня, как куклу, и другим белком набить.
Как на убийство мы идем в кровать,
и можно ль после рядом с трупом спать?
Не я, а он хотел тебя любить.
«Сам себе я ад, и рай, и волк, и заяц черный…»
Сам себе я ад, и рай, и волк, и заяц черный.
Не пестро ли этим синим глазкам?
Не пестро – он говорит – не больно,
не больно – скромный говорит – и не думай.
Сам же вертится, как черт белокурый,
так и я вертелся, когда под Пасху
поселиться во мне пришли лисица,
петух и кот, кот и петух, кот и лисица.
Уж и гнули они меня, и лапами били сухими,
но зато теперь никто меня не покинет.
Ни петух, ни кот, ни заяц, ни волк нетленный,
ни петух, ни кот, ни лиса Андревна.
Ах, ты лисонька-лиса, флотская морда,
ах, ты петушок, богомаз, веселая тушка,
ах, ты волк-щелкун, ах ты заяц ушлый,
ах, ты кот-певун, дюже умный, гордый —
были вы мне женою, сестрою и мужем.
Ой ли, ай ли! – пошел я кофий пить
в своем безумье,
и вдруг котофей Гога исчез, загордясь грудью,
и зачем он, приблуда, исчез,
или умер совсем – не знаю,
но кота такого уже у меня не будет.
Но зато остались у меня лиса да петел,
волк да заяц, заяц да волк, лиса да Петя.
qqq…
Ах, ты лисонька-лиса, флотская морда,
ах, ты петушок-орун, веселая тушка,
ах, ты волк-щелкун, ах, ты заяц —
пушная торба,
qqq…
были вы мне женою, сыном и мужем.
Эх да ух! Поймали лису бабы,
любо, люто их глазу сверкала шкурка,
уж любили они ее нежно, лупили слабо.
Хороша получилась у бабы одной шубка.
Но зато остались у меня петел Петя,
волк да заяц,
