Между волком и собакой - Александр Юрьевич Соболев
Не верилось? ещё бы! В реликтовых чащобах
тропинок каменистых червоточины,
здесь мир не знает злобы, и кварцем высшей пробы
оскаленные русла оторочены.
Забудь про «либо – либо». Союз ствола и глыбы,
паденье рек сквозь млечные туманности,
замшелые ланиты огромных мегалитов,
уснувших на полянах древней данностью.
Здесь хаос – и порядок, а воздух свеж и сладок.
Бурунное белёсое кипение
в теснинах и излуках. Но прочно держат буки
крутые склоны пальцами-кореньями.
Мерцая мельхиором, недремлющим дозором
стоят, переливаются узорами,
и светлым хризолитом короны их политы,
и весело сияют на лазоревом.
Холмиста и туманна моя Орлионтана[21],
хребтами молчаливыми очерчена.
Ложбины пахнут снегом, а на пригорке пегом
цветы смелы и стебли гуттаперчевы.
А к ночи над отрогом, над облачным чертогом
родится по чьему-то наущению
кусочек золотого, приветливое слово
прощания, а, может быть, прощения…
Останься неизменна, моя Лалангамена,
покинутое милое отечество,
где небо держит ветка, где рысь тебе соседка,
и вечный лес живее человечества.
«И – да, опять апрель. Как хлеб ржаной…»
И – да, опять апрель. Как хлеб ржаной
сырой земли. Как верность двух веронцев.
Опять весна становится женой
по зову Солнца.
Не догадаться, кто на этот раз
пошлёт сюда чернильных каракатиц,
но пусть за ясным днём утонет глаз
в степном закате.
Мой стих, мой вешний, поспешай за мной
по корду сорок пятой параллели,
затем, что мы безрадостной зимой
переболели.
Зелёный мир. Поднявшийся орёл
плывёт в предгорий плавные увалы,
где южный ветер, наконец, обрёл
своё начало.
«В тёплый срок, где лучезарным положено…»
В тёплый срок, где лучезарным положено
добросовестно сверкать и мерцать,
где над спелою черешней проложена
караванная тропа для скворца,
где погода улыбается всякому,
ловит воздух виноградная плеть,
клумбы розовы, а насыпи маковы,
где не хочется о прошлом жалеть,
где, проснувшись, ожидаешь хорошего,
где пейзанским отдыхаешь трудом,
где ореховые тени наброшены
на тобою обитаемый дом,
где смирение на царство венчается,
где подхвачены штаны бечевой —
наше сердце не боится случайного
и не просит у судьбы ничего.
Давай погадаем
Давай погадаем с тобой в январе
на белом, по ветру летящем пере?..
Запляшет позёмка седая,
и мы погадаем на праздной толпе,
нарядных витринах и льдистой крупе,
улыбки судьбы ожидая.
Давай поиграем в такую игру
на святочном, славном, весёлом пиру!
Давай-ка возьмём за основу,
что истина скрыта в его зеркалах,
варениках, воске, хрустальных шарах
и рунных дощечках сосновых.
Давай погадаем на искорках глаз,
туманном узоре оброненных фраз,
на фантике в детском кармашке,
считалочке, всем обещающей трон,
монетке с орлами с обеих сторон,
семилепестковой ромашке.
Но только не будем – на серых мышах,
на вечных шишах, на лапше на ушах.
Забудем зловещие знаки —
и больше не будем гадать на бобах
и гиперактивных небесных следах,
на порохе, долларе, маке…
А будем гадать на колоде такой,
открыв ее левой, от сердца, рукой —
с одною червовою мастью —
на тех, для кого мы на свете живём,
на что мы надеемся в сердце своём.
Давай погадаем на счастье.
Дежа-вю в тёмных тонах и трёх эпизодах
Эпизод 1
Солнце
светить устало, и стал – закат.
Донце
дня обнажилось. Сменивший масть,
скомкан,
отброшен свет, и, как век назад,
кромка
из огненной – в сизую налилась.
Облачной
полосой разделённый зенит —
Яблочной
кожурой в бирюзовой воде.
Племя
младое шатается и гомонит:
время
любить и на спинках скамеек сидеть…
Синее —
в черноту переходит. И все
линии
превращаются в смазанный штрих…
Купол
остыл, и на выпавшей звёздной росе —
купы
деревьев и всплеск электронных шутих…
Эпизод 2
Ночь знакома, как сон знаком,
а откуда – не вспомнить… да нет и смысла.
В бритву заточенным пятаком
воровская луна повисла.
Ночь – южна́. Обо всём целиком
заставляет забыть.
Аскорбиново-кислый
лунный свет укажет легко
казино под названьем «Счастливые числа»…
С пуговицей в руке – деликатно встрять
между новым русским и казнокрадом,
кинуть жетончик на «двадцать пять»
(это возраст подружки, сопящей рядом).
Поглядеть, как шарик исполнит каприз,
и с ненужным пучком салата в кармане,
приобняв за бедро ликующий приз,
со ступеньки шагнуть – и поплыть в нирване,
широко загребая её веслом,
преклонив колено на дне каноэ,
ощущая шеей дыханье хмельное, —
в темноту, за другим счастливым числом…
Эпизод 3
Ветер. Темно. Но, рискуя споткнуться,
скачет мелодия. Спать не хочет
август – и белобрысая «тутси»
в первом часу августейшей ночи.
Ветер…
И веет мистической жутью
от тела, которое в ритме «латино»
на негативе, засвеченном ртутью,
на тёмной террасе, на гулких пластинах
колеблется, гнётся, свивается штопором,
руки вдевает в размытые тени,
в сквозящую сеть серебристого тополя
и в перламутровых пятен смятение.
Телом, затянутым в тонкий эластик, —
ветер колдует белая мамба.
Воздух, раскроенный хриплыми ямбами,
склеен движений змеиной пластикой.
