На смерть араукарии - Павел Васильевич Крусанов
С бабушкой, приносившей ему в Академический сад конфеты, газировку и чистые носовые платки, он встречался всё реже: жила она далеко, с годами сделалась грузна и постоянно жаловалась на больные колени. Но звонила – чуть ли не каждый день: справлялась о здоровье и об успехах в студии. Услышав её голос, Архип вспоминал деревню – неподвижные знойные вечера, луг, пупырчатый от белых одуванчиков, песчаный речной обрыв с разноцветными (охристым, зеленоватым и красным, как будто налитым кровью) слоями, – улыбался и хвастался выученным наизусть стихотворением, всеми его четырьмя строчками, или каким-то затвержённым заклинанием из таблицы умножения («семью семь – сорок девять»). Достижениями в живописи похваляться ему не приходилось: преподаватели были терпеливы, но в отношении его успехов – скупы на комплименты. Если отец с Люсей в это время были в церкви, и Архип сообщал об этом бабушке, ту охватывали не слишком оригинальные сомнения в справедливости Божьего промысла. Более того, в азарте не вполне понятной Архипу злости на отца она готова была усомниться в существовании самого Господа, что тоже давно уже не выглядело безрассудно смелым.
* * *
Как ни старался Архип привыкнуть к Люсе, она не вызывала в нём ни доверия, ни симпатии.
Ему нравились девочки в коротких платьицах с открытыми ногами, а у Люси он не видел ног вовсе – та ходила в тёмных юбках до самого пола. Людей в длинных юбках проще рисовать, но получаются они не такими интересными. И в обычной школе, и особенно в школе искусств девочки выглядели иначе: банты, круглые коленки, туфельки на каблучках, колготки… Архипу очень нравились колготки, хотя они и скрывали тот таинственный третий глаз, откровение о котором было когда-то явлено ему в рисунке на стене туалетной кабинки.
И всех этих красивых девочек в студии звали Анжелами – кажется, поголовно. Почему? Архип не понимал, но был в этом уверен. Анжела с этюдником, Анжела с гуашью, Анжела с восковыми мелками… И все – в колготках, и все – хороши на загляденье, точно не юные мазилки, а богини грецкие!
* * *
А время всё шло и шло. Отец высыхал, лысел, мельчал и, надевая брюки, стал чаще попадать обеими ногами в одну штанину. Ходил с кнопочным телефоном, отказываясь от новинок и поясняя любопытным:
– Я нынешним не доверяю: нажал не туда, а потом оказывается – экскаватор купил.
Люся, напротив, общалась с подругами в православных чатах, закачивала фильмы и владела блютузом. Лёжа в постели, она каждый раз долго выбирала, какое кино ей посмотреть на ночь. Наконец, приняв решение, запускала иллюзион – и благополучно засыпала под начальные титры.
Отец бросил курить и пить, глаза его сделались острыми, с тревожным блеском. Отныне он замечал каждое неловкое движение Архипа – оставит ли носки на видном месте, уронит ли чашку, опрокинет ли стул, заденет ли Люсю резким и неблагодарным словом… То кажется ему, что Архип дурно пахнет, то обнаружит жирное пятно на футболке, дырку на штанах или грязь под нестрижеными ногтями… А у самого – затроганный узел на галстуке, и воротнички рубашек – стираные, но с неудалимой желтизной.
Теперь каждый вечер семья собиралась за общей молитвой, и плоские ли́ца, выписанные на досках, смотрели на Архипа с высоты красного угла печально и пристально, словно освещали темноту фонарём: правильно ли он говорит, не таит ли в мыслях дурное, не роется ли тайком в шкафах, разыскивая сладкое и любопытное. Однажды он попробовал нарисовать такой же лик карандашами на бумаге, но Люся, увидев, сделалась злой и запретила ему писать образа́.
Временами отец с Люсей разъясняли Архипу, что́ такое грех, за которым следует неминуемое наказание, и почему юноше важно оберегать невинность сердца и блюсти чистоту помыслов, как девушка блюдёт чистоту своих простыней. Про простыни Архип не понимал – и тогда ему растолковывали, что лукавый всякий миг готов свести его не с теми и не там, готов дать подножку, чтобы Архип оступился и скатился прямиком к нему на сковородку.
После таких разговоров страшно было засыпать в темноте пустой комнаты. Стоило Архипу закрыть глаза, как он тут же чувствовал кожей лица и рук лёгкие щекочущие дуновения, будто гаденькие черти неслышно витали над ним, махали перепончатыми крыльями в ожидании, когда он заснёт – и отдаст им себя, беззащитного, на глумление.
* * *
Отметив двадцатилетие сына, отец устроил его гардеробщиком в школу искусств на 13-й линии. Поговорил с директором, и тот согласился – в память о матери Архипа, когда-то работавшей тут бухгалтером.
Живописью с преподавателем Архип больше не занимался, болтал дома кисточки в воде самостоятельно, но дорогу до школы за многие годы выучил хорошо, да и обязанности были несложными: много ли ума надо – сверять цифры на номерке и на крючке гардеробной стойки да листать автомобильный журнальчик с картинками, оставленный здесь неизвестно кем невесть когда.
* * *
Только Архип освоился в гардеробе – как умерла бабушка, завещав ему однокомнатную квартиру с пыльными книжными шкафами и окнами с узенькими подоконниками, на которые было уже не забраться, чтобы посчитать на улице проезжающие машины, красные и белые.
Прежде чем Архип перевёз туда краски и этюдник, Люся позвала батюшку – и тот освятил вертеп, окропив стены при помощи большой кисточки, которая не годилась для живописи. Потом Люся прилепила крестики на косяки и повесила в углу комнаты лик Спасителя. Теперь путь чертям сюда был настрого заказан.
В квартире бабушки Архип осмелел – и, вопреки былому запрету, написал по памяти несколько ликов – портретов разнообразных Анжел, тех, из студийного прошлого. Все портреты были исполнены с чистыми помыслами и изображали Анжел выше колготок.
Дом, в котором теперь жил Архип, стоял на проспекте Науки, возле станции метро «Академическая», радовавшей его приятным созвучием с Академическим садом, где он встречался с бабушкой, хлебал газировку и восторгался могучей лошадью.
Сначала отец регулярно навещал его, пил на тесной кухне чай с
