Маяки Сахалина - Максим Привезенцев

Я ведь тоже пришёл извне. Был выучен, принят, обласкан.

Меня одели в доверие, как в ритуальный пояс.

А теперь я – тот, кого провожают.

Может, не навсегда.

Может, как дух медведя, однажды вернусь.

Но уже другим. Не тем, кем был.

Я думал: всё это ради науки, чтобы другие прочли.

Но, пожалуй, главное – самому не забыть, кем я был в эти дни.

Пока ещё оставался. Пока не ушёл».

Пилсудский уехал в начале ноября.

Без сцен. Без прощаний.

Поцеловал спящую Чухсанму, потом – детей, и вышел.

Ветер шуршал листвой так же, как вчера, словно ничего не изменилось.

Позади осталась деревня.

Люди, которых он любил, но не хотел будить.

И клетка – пустая клетка.

Неделю назад в ней сидел медведь: слишком живой для смерти, слишком прирученный для свободы.

С собой он взял только одежду, табак и тетрадь.

Письмо детям осталось в ящике – он так и не решился отдать.

А тетрадь не смог оставить.

В ней были не только записи. В ней был он.

Он уходил, не зная, вернётся ли.

Не зная, кто он теперь.

На воде, в покачивании лодки, вспомнился миф Багунке о Синем Медведе – о том, кто искал дорогу домой, пока не понял: возвращаясь, он всё равно идёт вперёд.

Пилсудский записал его на последней странице.

Не для памяти – для равновесия.

В сумке, между табаком и бумагой, лежала фигурка медвежонка.

Сын вырезал её накануне.

Кривые лапы, неловко прорезанные глаза – всё было несовершенно.

Но именно в этой несовершенности жила правда.

Как детская рука, протянутая в темноту, – не за прощанием, а чтобы удержать.

Он знал: удержать нельзя.

Но можно идти дальше, и тогда дорога сама станет домом.

Глава 13

Кузнецова. Леха. Череп кита

12 сентября 2024 г.

Я вышел из палатки. Над Татарским проливом стоял прохладный воздух. Всё было влажным от росы – трава, мотоцикл, камни. Сонливость ушла. Усталость осталась: в плечах и шее, будто рюкзак не снял даже во сне. Мысли были ясны. Так бывает, когда позади две трети пути.

У костра дымился котелок. Костя стоял с кружкой, глядел на воду.

– Лиса приходила, – сказал он. – Следы вокруг палаток. Ничего не тронула. Видно, испугалась.

Я проверил вещи. Всё было на месте. Первые ночёвки научили: еду прячь с умом. Тогда один песец едва не унёс пачку галет. С тех пор формула выживания проста: всё съедобное – под замок, себя – в спальник.

Котелок зашумел. С обрыва тянуло терпким и соленым морем.

– Ну что, нырнём в Татарский пролив для бодрости? – лениво сказал Аркан.

Но даже Костя махнул рукой. Никто не хотел промёрзнуть до костей.

– Где мои москвичи? – спросил я, глядя на лагерь.

– Дима храпит, слышишь? Ник на берегу снимает. А Володя с Пашей ночью в Невельск укатили, – сказал Аркан. – Теперь в гостинице. К десяти подтянутся.

Мы переглянулись и усмехнулись. Ещё вчера они клялись, что готовы ко всему – и в бурю, и в тайгу. Но стоило дождю пробраться в спальники, а ветру сыграть в растяжках, и легенды растаяли вместе с их авторами. Возможно, предупреждение про змей окончательно добило московский мачизм.

Мы устроились у костра, кутаясь в куртки. Кто-то снова залез в спальник, как в раковину. Аркан развернул карту на коленях и ткнул в маршрут.

– Сегодня надо дотянуть до маяка Кузнецова, – сказал он, не поднимая взгляда. – Километров шестьдесят. Берег, броды, – как обычно.

– Это тот, что я в интернете видел? – уточнил я. – На фотографиях там виды, будто Карибы.

– Он самый, – кивнул Аркан. – Если солнце выйдет, будет так же. Только пальм не хватает.

– Там ещё рядом лежбище сивучей, – добавил Костя. – Надо заглянуть. Говорят, ревут так, что мотора не слышно. Может, и киты вернулись.

– А ночевать где? – спросил Дима, сделав глоток кофе.

– У Тамары Семёновны на базе, – ответил Аркан. – Прямо у маяка. Там у неё Лёха. Говорят, налей ему пива – лапой банку сожмёт и выпьет.

Мы переглянулись.

– Неизвестно, правда это или сказка. Но проверить стоит.

Пока допивали кофе, к лагерю подъехал старый, видавший всё Subaru. Из него вышли Володя с Пашей. Мы встретили их короткими насмешками – без злости, скорее, как гравий, случайно вылетевший из-под ботинка. Они молча ждали, пока мы закончим. Таков ритуал возвращения.

Потушили костёр. Собрали вещи. Без слов разошлись по мотоциклам.

Юг звал. Дорога шла вдоль моря – тонкая, сыпучая, петляла между сопок и прибоя. Песок вцеплялся в покрышки, камни поднимались, словно спрашивая: вы уверены, что знаете дорогу? Мы держали курс к мысу Кузнецова – пунктиру на горизонте.

Первым препятствием стала река Перепутка.

– Не зря её так зовут, – сказал Костя. – Месяц назад воды было по плечи. Два джипа ушли на дно.

Сегодня повезло: поток не выше пояса – значит, можно вброд.

– Только без резких газов, – бросил Аркан. – Всплывёте, как уточки в ванной.

Мы вошли в воду. Ледяная. На дне виден каждый камень.

Шли по одному. Мотоциклы, фыркая, ползли через поток осторожно, будто на цыпочках. Вода доходила до воздухозаборника, но не выше – всё по плану.

Мы уже почти расслабились, когда Костя, всегда точный, как отвес, вдруг оступился на плоском валуне и ушёл под воду вместе с байком. Река решила: «этого заберу».

– Костя в моржи пошёл, – заметил Никита.

Мотоцикл лёг в воду. Костя торчал рядом – по пояс в потоке. Смеха не было, но лица вытянулись подозрительно в сторону улыбки.

– Наблюдатели, может, всё-таки поможете? – сказал он почти вежливо, но с оттенком: «я вас запомнил».

Вытаскивали по науке: двое тянули за руль, третий толкал, четвёртый давал советы, как не надо. Вытащили. Двигатель сипнул, забулькал и замолк. Минут через десять вдруг подал голос и, хрипя, завёлся.

– Живучий, – сказал Костя. – Как я. Только чище.

Следом за Перепуткой пересекли ещё с десяток ручьёв и речек, и вдруг у одного устья заметили, что вода шевелится. Против течения шёл косяк: серебристая кета вспыхивала искрами, на перекатах вылетала из реки.

Соскочил с мотоцикла, шагнул в воду. Всё было как в детстве – Хомутовка. Над головой гудели винты ИЛа, река шла широкой лентой вдоль взлётки. Рыбы было полно, и мы ловили её руками, сачками – чем придётся. Пекли в лопухах.