Томский телеграфист - Мария С. Бушуева
– Язык бы ему отрезать!
* * *
«Был в Чимге-Туре оживленный базар, продавали на нём ткани из шерсти белого верблюда и шёлк, часто с серебряной вышивкой – любили красавицы шелковые наряды. Продавались серебряная посуда, китайские чашечки, статуэтки из нефрита, бусы, разноцветные ленты, дорогие перстни, мониста, а также мускус, чай и вино… Караваны из Бухары и Самарканда привозили на базар Чимги-Туры ковры с красивым узором, расшитые цветами скатерти, мягкие кошмы и одеяла, сушеные фрукты, пряности и сладости…».
* * *
Диляра от злости ущипнула Галку: отъездила в семь утра, не выспалась страшно, а проклятый водила ноль эмоций на неё.
– Я ему нос утру, всё равно он будет мой, а потом размажу по стенке, – визжала она. – Меня отец так воспитал! Он про себя всегда повторял: «Ансар в любви не знает слова «нет»!» – и мне передал свою силу! Ты же помнишь, он воспитывал меня, маленькую, как мальчишку!
А Гульгузель смотрела на подругу почти счастливыми глазами: ей не хотелось, чтобы Дилярка уложила чернобрового инструктора. И даже на болезненный щипок не обиделась. Делька и в детстве чуть что – сразу щипалась. Один раз даже за плечо голое укусила. Лето было, жарко, они пошли вместе за мороженым. Мамка на сладкое да на вкусное никогда для дочки денег не жалела. «Разве это у нас деньги, – грустно шутила, – от них не убудет и к ним не прибудет, а тебе, доченька, радость». И вот шли они с Дилярой, а навстречу их одноклассник – гроза девчонок Алексей Орлов. Мать у него полутатарка, это потом выяснилось, а отец русский. Большим начальником отец работал, пока заваруха не началась. Скинули его и своего поставили. Правда, успел он кое-какие средства прибрать к рукам. Потом Алексей Орлов от обид за родительскую семью, опущенную татарами-националистами, съехал в Англию. «Родина, – сказал, – сама отвернулась от меня». Он ещё в школе честолюбивый был. Говорят, теперь Коран толкует в каком-то английском университете. И вот жарко, лето, асфальт плавится, они бегут с Диляркой и едят мороженое, которое тает и течёт по смуглым пальцам, а навстречу Орлов. Он сильно нравился Диляре. И они остановились. «Мороженое-то у вас тает», – засмеялся он и вдруг наклонился и слизнул с пальца Галки сладкое текучее пятнышко. И был таков. То есть мгновенно скрылся за поворотом. И Дилярка тут же укусила подружку за плечо. У обоих слёзы выступили на глазах. Конечно, Галка её потом простила. А что взять-то? Как сёстры. Одна сестра коварная, а вторая…
– Я его в порошок сотру. – Диляра зло выпускала из ноздрей струйки дыма. – Он уже мне намекнул, что без ста пятидесяти зелёных площадку сдать не удастся. Я ему их в физиономию кину.
Страстная подруженька, ай страстная.
– Я ему его морду исцарапаю. Знаешь, он что мне сказал? «Вы не в моем вкусе».
– А кто – в его?
– Про тебя, кстати, спросил – замужем ты или нет. Мог и у тебя лично поинтересоваться. Но не рассчитывай: и с тебя бабло сдерёт как пить дать. И, знаешь, на кого он похож? У нас в школе учился, на три года старше, внучонок шамана манси Петька, теперь он экономист в Ханты-Мансийске, а экономисты все от природы жадные!
– Поинтересовался? – Галка покраснела. И Равиль жестокий вдруг вызвал у неё жалость. Крутит ему голову столичная штучка, деньги выманивает. Они здесь все такие испорченные, сердца у них лживые: только коттеджи да «кадиллаки» им подавай. И мы, живя здесь, постепенно в таких превратимся: в болоте и соловей лягушкой станет. Ничего, кроме денег и квартир, не надо им. Останется Равиль на бобах. А она, Галка, не станет с ним регистрироваться принципиально. Мучил, мучил, а теперь пусть сам пострадает.
И все равно было его жалко. «Нечужой, поди, он теперь, – сказала бы мамка, – как не посочувствовать коню спотыкающемуся». Вспомнилось грустные строки:
Взор не вином опьянён в нём хмель от любви,
В сердце не пламя огня – пепел любви,
Жемчуг разбитый тобой склеить нельзя.
Яд от измены твоей в сердце моём…
Стихи Галка любит, полюбившиеся наизусть помнит, только фамилии авторов почему-то из памяти выпадают, теряются.
* * *
«Первыми поселенцами на юге Западной Сибири были угорские племена, но тюрки оттеснили их на север. Однако с XIV—XVI веков ханты, манси, селькупы и эвенки стали оказывать влияние на жизнь сибирских татар. Велась торговля, случались и смешанные браки. Торговля сибирских татар с северными народами Сибири в эпоху Сибирского ханства стала практически постоянной. Мансийские и хантыйские княжества находились в зависимости от Сибирского ханства и платили ясак татарскому хану, а также поставляли ему воинов, которые порой женились на татарских девушках, а дети их ассимилировались уже в татарской среде».
* * *
– Ты не представляешь, – рассказывала вечером Галка Юмакаева Диляре, – я вышла из машины, иду к школе, ты, кстати, зря сегодня не была на теории, он так подробно говорил о дорожных знаках, я всё запомнила, и вот я иду, а Юра вдруг меня догнал и обнял. Даже шатенка, которая стояла, ждала и должна была водить после меня – обалдела. Он точно на Петьку манси чем-то похож. И говорит мне: «Осторожно, машина». А никакой машины не было. Пустая улица. Нет, ты прикинь – улица совсем пустая. Я даже потом, после лекции, к этой шатенке, не знаю, как её зовут, подошла, она как раз после меня ездила. И спрашиваю её: «Слушай, ты видела?» Она сразу поняла, про что я. «Видела, как инструктор меня обнимал?» Она говорит: «Ну да». – «Машин ведь никаких не было?» – «Не было». А он сказал: «Осторожно, машина». – «Не было, не было». – «Что бы это значило», – спрашиваю. А она, знаешь, что мне сказала: «Думаю, это любовь». Понимаешь – любовь!
– А ты зачем её спрашивала, – лениво выпуская из восточных ноздрей дым, проговорила Диляра, – ты что, её знаешь? Кто она тебе? Сестра? Мама?
– Отстань с ерундой, спросила, и всё. Со стороны-то виднее.
– Да она просто так, чтоб от тебя отделаться, – лениво махнув рукой, словно отгоняет муху, опять сказала Диляра. – Ей до лампочки твой инструктор. И ничего она не видела. Кроме тебя, дуры, прямо перед её носом.
– Не такая уж я дура, – обиделась Гульгузель. – Ты-то ведь тоже ничего с ним не поимела, кроме материальной потери. Так что уж помолчи.
– Чего?!
