Где сливаются реки - Мэри Элис Монро
– Мы ведь уже помолвлены.
– Вовсе нет! – Я покачала головой, раздосадованная его притязаниями. – Ладно, продолжай: теперь поклянись Кави.
И они, завершая церемонию принесения клятвы, дали обет хранить верность друг другу.
– Надо добавить: «под страхом смерти», – спохватился Трипп и поднял свой указательный палец. Мы с Кави тоже соединили уколотые пальцы, после чего все втроем дружно произнесли:
– Под страхом смерти.
В тот летний день, когда у нас над головами ярко светило солнце и окружавший нас мир был чист и невинен, нам и не снилось, что в будущем, через много лет, мы еще вспомним эту клятву.
Глава 10
Рисовый желтушник (Dolichonyx oryzivorus) – маленькая черная птица, прозванная в эпоху расцвета рисоводства на юго-востоке США рисовой птицей. Огромные стаи желтушников во время миграций слетались на поля, чтобы подкрепиться перед оставшейся частью пути. Поскольку они наносили урожаю огромный ущерб, их отстреливали сотнями тысяч.
1988
Я прервала повествование, почувствовав, что воспоминания слишком властно захватили меня. Переведя дух и оглядев стол, я увидела, что Саванна и Нора внимают мне с напряженным любопытством.
– Пожалуй, пора немного отдохнуть, – сказала я. – И выпить холодного чая: что-то в горле пересохло.
Саванна тут же вскочила с места:
– Я принесу. – Вскоре она вернулась с подносом с тремя высокими, подернутыми инеем бокалами. – Чай со льдом для нас. А вот и Марияма!
Секунду спустя в комнату вошла энергичная негритянка, и с ней словно бы ворвалось дуновение свежего ветерка.
– Всем привет! – воскликнула она, вкатывая сервировочный столик, уставленный блюдами. – Мне не хотелось прерывать ваш рассказ, но я решила, что вы уже не прочь подкрепиться. Я принесла обед из своего ресторана.
Я поблагодарила ее, с наслаждением вдыхая ароматы креветок, кукурузы, окры и колбасок андуй[13].
– У гамбо изумительный запах!
Много лет назад Марияма унаследовала дом Клементины и теперь жила неподалеку от Мэйфилда. Она нередко заглядывала к нам с лакомствами из собственного ресторана – различными блюдами, кукурузным хлебом, свежими овощами и фруктами. Я знала, что это лишь предлог, чтобы проверить, как я себя чувствую одна в большом доме.
Негритянка поставила на буфет большую сине-белую фарфоровую супницу и несколько мисок с таким же узором. Нора с Саванной встали, чтобы помочь ей с подачей.
– Я тоже хочу вас послушать, – заявила Марияма. – Клементина – моя двоюродная бабушка, и мне очень любопытно. Я давно мечтала узнать о ней побольше.
– Тогда садись. Мне еще есть что рассказать, и немало.
Я дождалась, пока все рассядутся, после чего взяла ложку и отведала гамбо.
– Клементина обычно готовила гамбо с мясом аллигатора, если оно оказывалось под рукой. – Я улыбнулась реакции Саванны.
– Похоже, в ту пору вы вели идиллическую жизнь, – подала голос Нора. – Слушая вас, я легко могу представить свою бабушку маленькой девочкой.
– Наше детство было далеко от идиллического. Случались у нас не только хорошие, но и плохие времена, как и сейчас, и жизнь тогда была труднее. Больше тяжелой работы. Больше несправедливости. Больше болезней. Люди чаще умирали молодыми.
Я погрузилась в молчание и принялась за гамбо, попутно разглядывая росписи, изображавшие давно ушедших людей. На меня нахлынули образы из прошлого, яркие и тревожащие. Утолив первый голод, я отложила ложку.
– Все хорошо, бабуля? – спросила Саванна, поднимая взгляд от тарелки.
– О да. Просто меня переполняют воспоминания. Когда я веду повествование и смотрю на росписи, картины, всплывающие в голове, кажутся необычайно живыми.
– Я поражена, что ты всё так ясно помнишь. Как будто это было вчера.
Я взяла ломоть кукурузного хлеба, с наслаждением ощущая его тепло, намазала маслом и добавила:
– Странная штука – ностальгия. Мы легко воскрешаем в памяти приятные моменты, которые вызывают улыбку или заставляют сердца трепетать… и забываем все печальное и грустное.
– Я хочу услышать обо всем, и хорошем, и плохом, – решительно заявила внучка. – Папа говорит, что прошлое навевает скуку, но он ошибается. Разумеется, я и раньше знала имена своих предков, но для меня это были только имена, и ничего больше. Теперь я чувствую, что за ними стоят реальные люди, которые прожили реальную жизнь – прямо тут, в Мэйфилде. Вот бы и мне жить в ту пору. Кажется, тогда было как-то… веселее.
– Вот почему ностальгия – опасная ловушка. Счастливые воспоминания – самые яркие. Они заставляют нас думать, что прошлое лучше настоящего.
– Особенно когда дело касается чернокожих, – негромко проговорила Нора, которая беспрестанно вертелась по сторонам, разглядывая росписи. – Кави и Уилтону следовало – как вы выразились? – знать свое место.
Ее волнение было вполне понятно.
– Да, в ту эпоху так и считали, – подтвердила я. – В южанах, да и во всех американцах глубоко укоренились нетерпимость и предубежденность. – Я перевела взгляд на росписи и поразилась, как много сцен, участниками которых являлись все мы, и белые, и черные, украшает стены, повествуя о нашем нераздельном прошлом. – Нора, тебе решать, далеко ли мы продвинулись вперед с тех времен. Сдается мне, недостаточно далеко. Но это мои воспоминания, и они правдивы. Детство любого человека – пора невинности, простодушной наивности. И для нас – меня, Кави и Триппа – то был лучший период жизни. Ранние годы заложили основу личностей, которыми нам суждено было стать. – Я промокнула губы салфеткой, сделала глоток чая со льдом и вновь погрузилась в те счастливые дни. – Последующие лета протекали почти так же. Мы, дети, бродили по мэйфилдским владениям, исследовали их, влюбленные в каждую пядь земли. Мы изучали названия деревьев, птиц и животных, которые нам попадались. Каждое найденное перо вызывало восторг. Каждое животное запечатлевалось в карандаше, а потом изображение переносилось в наши дневники для последующего изучения в библиотеке. Кави особенно нравились растения. Она перечисляла нам их названия. Трипп больше любил животных. – Я ненадолго умолкла. – Меня же пленяло и то и другое, ибо все это и составляло для меня Мэйфилд.
Нора со скептическим выражением лица скрестила руки на груди.
– И когда же настали перемены?
Я удивленно вскинула брови.
– Ты о чем?
– Когда закончилась идиллическая юность и началась взрослая жизнь?
Я задумалась. Все мы знали, что невинной поре нашего детства неизбежно пришел конец. Но когда именно? Где тот поворотный момент в сплошной череде мгновений, дней, лет? Я посмотрела на росписи, и взгляд мой остановился на юноше с озаренным улыбкой лицом. В одной руке он держал удочку, в другой – винтовку.
– Все началось в тысяча девятьсот двенадцатом году. То лето изменило нашу жизнь.
Глава 11
