Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв
Сам полковник, спустившись с импровизированной трибуны из ящиков, пошёл вдоль строя, и его глаза тоже блестели. Он жал руки командирам, похлопывал по плечу рядовых и сержантов, что-то тихо говорил каждому.
Лёня стоял в строю своего батальона, во главе его. Он не плакал. Он смотрел на своего седого полковника, на лица своих солдат — Маркова, Егора, всех этих знакомых и незнакомых ребят, — и чувствовал, как та самая, ледяная пустота внутри начинает медленно, тяжело, но неотвратимо заполняться. Заполняться чем-то новым, незнакомым, почти забытым. Не яростью. Не болью. Признанием. Тихим, спокойным, выстраданным признанием того, что дело, великое дело, сделано. Что они — все вместе, раненые и невредимые, живые и те, чьи портреты теперь останутся в памяти, — сделали это. Свершили. Завершили круг, начатый в июне сорок первого и замкнутый здесь, в мае сорок пятого.
После построения, когда строй распустили и солдаты разбрелись небольшими, шумными группами, к нему подошёл Егор с лицом, на котором читалось странное, мирное спокойствие.
— Ну что, комбат, — сказал он с той же старой, чуть ироничной усмешкой, но теперь в его глазах была только глубокая, выстраданная усталость и мир. — Дошли-таки. До самого конца. Теперь куда? Прямым ходом в Ленинград? К той самой, беловолосой, на Невский?
Лёня взглянул на восток, туда, где за полторы тысячи километров лежал его город. Город, который выстоял. Город, который ждал. Город, где его ждала она.
— Да, — сказал он твёрдо, и в этом слове впервые за много лет не было ни тени сомнения. — В Ленинград. Домой.
Он в последний раз обернулся, посмотрел на запад, на почерневший, израненный купол Рейхстага, над которым теперь мирно, победно развевалось огромное, алое знамя. Потом повернулся к нему спиной. К войне. К прошлому. К долгу, который был исполнен.
Его путь, начавшийся со ста двадцати пяти граммов хлеба на ладони умирающей матери, закончился здесь, у стен поверженного Рейхстага. Счёт был сведён. Долг выплачен. Война кончилась. Теперь оставалась только жизнь. Та самая, простая, хрупкая, драгоценная жизнь, которую они отстояли. И он, старший лейтенант Леонид Глебов, солдат и человек, остался жить, чтоб рожать детей и радоваться, несмотря ни на что, жизни.
Глава двадцать седьмая
Невский, полдень
20 мая 1945 года. Ленинград, Финляндский вокзал
Поезд пришёл на рассвете, в те самые прозрачные, сизые, неправдоподобно долгие сумерки белой ночи, когда город кажется вымытым из хрусталя и тени. Не грохочущий воинский эшелон с теплушками, а обычный, измождённый пассажирский состав, битком набитый самой пестрой публикой на свете: демобилизованными; тяжелоранеными на костылях и с палочками; женщинами, возвращавшимися из эвакуации с узлами и сонными детьми; командировочными в потёртых кожанках. Возвращающимися. Живыми.
Лёня простоял почти всю дорогу в тамбуре последнего вагона, прислонившись к холодным перилам и не отрывал глаз от окна. Он впитывал, как губка, каждую знакомую до спазма в горле деталь проплывающего пейзажа: промзону Выборгской стороны с корпусами заводов, изуродованными бомбёжками, но уже с живым, упрямым дымком из труб; двухэтажные «сталинские» дома с выбитыми, но уже застеклёнными окнами; знакомые проходные и водонапорные башни. И впереди, за плавным поворотом, — массивное серое величавое здание Финляндского вокзала, над центральным шпилем которого теперь, поблёскивая в предрассветном свете, развевался большой алый флаг. Не знамя Победы, а просто государственный флаг. Как до войны. Это было важнее любых слов.
Он ехал один. Совсем один. Егор остался долечиваться в армейском госпитале под Берлином. «Костям моим тут покойнее, — хрипел он на прощание, пожимая Лёне руку своей цепкой, мозолистой лапищей. — А ты кати, комбат. Кати к своей Кате. Напишешь, как встретишься. А я… я как встану — махну к тебе в гости. На пироги». Марков уехал в сибирскую глухомань, к жене и двум детям, которых не видел с сорок первого. Остальные его бойцы, его батальон, его роты — разъехались по бесчисленным эшелонам, как рассыпавшиеся бусы. Война собрала их в кулак, а мир разжал ладонь, и теперь каждый катился по своей, отдельной, орбите домой. Собрать всех вместе снова было уже невозможно. Такова была цена мира — роспуск семьи, созданной в аду.
Лёня сошёл на перрон одним из последних, пропустив вперёд женщин, детей, калек. Ноги, привыкшие за годы к окопной тряске, к бегу по вязкому грунту и к долгим марш-броскам, странно, предательски неуверенно ступали по твёрдым, отполированным миллионами ног каменным плитам. Каблуки сапог отдавались гулким, одиноким эхом. Вокзал гудел. Но гудение это было иным — не рёвом авиамоторов и не лязгом гусениц, а низким, плотным, мирным гулом: переплетение сотен голосов, скрежет колёс тележек носильщиков, плач уставших детей, смех, обрывки разговоров и фраз. Воздух в высоком, сводчатом зале был густым и сложным: пахло махоркой, потом, кожей ремней и солдатских сапог и еще — неуловимо, но явственно — хлебом. Не блокадным, суррогатным, пахнущим целлюлозой и жмыхом, а настоящим, ржаным, только что из печи. Запах шёл откуда-то справа, из двери, над которой висела скромная вывеска «Буфет».
Лёня замер на секунду, как вкопанный, всем существом вдыхая этот запах. Он ударил в ноздри, обжёг слизистую, спустился в лёгкие и вызвал там внезапную, почти физическую, режущую боль. Воспоминание нахлынуло волной: та самая комната, мартовские сумерки, краюха на развороте газеты «Правда», треск страниц «Справочника по металлургии» в жадном пламени «буржуйки», и тот же, но тогда смертный запах хлеба, смешанный с запахом тления бумаги и холода. Он сглотнул подступивший к горлу горький ком, стиснул зубы и твёрдо, почти солдатским шагом, пошёл к главному выходу, на площадь. Весь его склад умещался в одном потрёпанном вещевом мешке за плечами: две пары кальсон, запасные портянки, мыло, бритва да пара трофейных вещиц на память. И главное — в нагрудном кармане гимнастёрки орден Ладоги, который ему нужно было отнести в военный комиссариат. Чтоб награда боевого товарища, которая прошла в его нагрудном кармане всю войну, перешла родственникам героя.
