Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов
Мы пошли бы с тобой в серебристом речном неуюте,
На колючем песке оставляя двойные следы,
Но спросил ты – а если меня через месяц не будет,
И ответила я – будет след от упавшей звезды.
И ответила я – будет долгая жизнь, не иначе,
Я совсем без тебя не могу, и поэтому знай —
Я себе не позволю тебя не сберечь, не заплачу,
Не пущу твою руку, хоть сколько её отнимай.
И когда я пойму, что не зря за тебя боролась,
Я почувствую птицу в груди и весенний дождь,
И отдам, что могу, – свой нервущийся детский голос,
Чтобы только увидеть, как ты по земле идёшь.
* * *
Там новостройки облако листало,
А вечером исчезло без следа,
Такое много, много раз бывало,
А словно не бывало никогда.
Нам птицы по ладоням прочитали,
Что мы во временах повторены:
Вот я иду по линии печали,
Вот ты идёшь по линии войны.
Но где-то в точке их пересеченья
Стоит зима, и всё в таком снегу,
Что ты меня окликнешь на мгновенье,
А я с тобой расстаться не смогу.
Молодые писатели на дорогах Луганщины. Фото А. Боброва.
Михаил Калашников (Воронеж)
Когда взошло солнце
(фрагмент романа «расплавленный рубеж»)
День наконец-то подходил к концу. Самый долгий день в жизни Риммы. Попробуй, просиди в подвале от рассвета до заката, даже декабрьский день в июльский вытянется. Тяжелей всего без воды. Жалели, что не запаслись, не предусмотрели. Кто ж знал? Все так быстро. Поздней ночью по улице шли красноармейцы, уходили к ВОГРЭС, а под утро, едва светать стало, заявились гости. Римма их не видела, но впереди танкового грохота по улице прокатилась весть: «Идут, идут! Прячьте всё и сами хоронитесь!»
Сколоченным коллективом затолкались в подвал, прикрылись крышкой. На улице отчетливей ревели двигатели, прорезалась чужая речь, когда командная, когда беззаботная, вольная, разбавленная смехом. Этот смех никак не увязывался с незваными гостями: разве могут они смеяться? Разве есть у них орган, отвечающий за смех? Ведь внутри у них только черная злоба. Нет там сердца, нет и души, о которой спорят церковники с партийными. В общем, нет у них характера, вот что. Нет совести и нравов. А есть хищная глотка и зверский оскал.
К входу в погреб, громко переговариваясь, подошел кто-то. Топнул по деревянному люку, попытался подцепить его носком сапога. Ляда приподнялась, но, сорвавшись, снова захлопнулась. Человек нагнулся, скрипнула откидная заржавелая ручка. Римма не выдержала этих неторопливых движений, с отчаянием зажмурилась и спрятала лицо в своих коленях. Люк медленно открылся. Римма, высвободив один глаз, украдкой взглянула. В проеме погреба маячило молодое лицо в каске, на нем широкая улыбка с демонстрацией зубов, хотя нет – все-таки оскал.
Лицо в каске, не стерев оскала, что-то приветливо заговорило, плавными, почти ласковыми движениями звало к себе. Детские ручонки вцепились в Римму, сжали платье на спине, ребенок всхлипнул. Терпение у пришельца быстро улетучилось, оскал тоже. В раззявленную утробу погреба полетели ругательства, их всегда можно понять, даже на чужом наречии. Появились новые пришельцы, маячили где-то вверху, в прорезь двери видны были ноги в сапогах, края мундиров, приклады, пряжки, ремни. Загомонили все разом, на ломаном русском требуя еды.
Аниська зашипела на Ольгину мать:
– Вылезь, ради Христа, дай им чего-нибудь. А то пропадем все.
– Да чего я-то сразу? Нашла крайнюю, ишь, квартирантка хренова! Пустила ее, а она под монастырь меня.
– Не ругайся, бабы, я пойду, – из сгрудившейся кучки тел поднялась тетка Надежда. – Я вдовая, терять мне нечего.
Это было не совсем правдой. Тетка Надежда похоронки не получала, пришла бумага с пометкой о пропавшем без вести муже, и до этого дня тетка Надежда, как и все ее товарки по горю, у кого дома лежали такие же бумажки, от вдовьего звания открещивались. Они иногда собирались в цеху во время перерыва, тишком обсуждали повороты судьбы. Кто постарше, вспоминал, как после Первой германской домой вернулся не один похороненный и оплаканный, на самом деле – просто угодивший в плен. Были такие, кто рассказывал байки, рожденные уже на этой войне. Приходили на побывку после ранения соседи или родственники, от них узнавали истории: как зимой, освобождая подмосковные деревни, встречались им у одиноких тамошних баб бывшие пленные и окруженцы. Пленных выдавало на руки бабам подкупленное лагерное начальство, а окруженцы сами сбрасывали форму, разбредались по бабьим дворам. Таких презрительно называли «преминь» – мужик без кола и двора, принятый в хозяйство к бабе на правах бесплатного батрака и чуть ли не постельного раба. Поясняли, что таких «освобожденных» тыловиков потом отправляли по фильтрационным лагерям, а оттуда – кого в Сибирь, кого обратно на фронт.
Еще вдовы с завода говорили тетке Надежде о контуженых, потерявших память, документы и дар речи. Такие тоже возвращались чудом: в госпитале попадался земляк или бывший сослуживец, узнавал инвалида, давал о нем сведения. Тетка Надежда думала дождаться своего хоть таким: клятым, мятым, но живым. Перед войной похоронила она своего болезненного сыночка, не встретившего и трехлетия, была и вправду одинока, терять ей оставалось меньше других, сидевших в этом подвале.
Римма разглядела страх, трясший тетку Надежду. Женщина не с первого раза ухватилась за ступеньку лестницы, как слепая, шарила ногой и все время промахивалась. Лицо в каске опять нацепило свой оскал, любезно предложило ручку, тетка Надежда в испуге отшатнулась, справилась, вылезла сама.
Она вернулась через час, может, меньше. На град вопросов охотно отвечала:
– Много их, тьмуща! Полные дворы. Шастают, яблоки незрелые обрывают, в домах тарарам, все рыщут. Нет, ко мне не лезли… Один только попытался, тот, что из погреба звал, да я в дом убежала, он не пошел следом. Мельком видела: вся улица в ихних танках, шоферы одеяла на землю простелили и под колесами спят, в тенечке. Водой, как и мы, небогаты. Требовали, да откуда мне взять.
Ближе к полудню улица вновь задрожала, затряслась крышка люка, наверху взревели дизельные глотки. Потом наступила тишины. От ВОГРЭС скоро долетели орудийные хлопки, самолетное завывание, взрывы. Стрельба на левом берегу стихла и потянулся бесконечный день в духоте погреба, жажде, детском хныканье, материнских уговорах.
Сумерек едва дождались.
