Чужъ - Вадим Беликов

— Я верно поступил? — спросил я Мару.

— У тебя был выбор? — Она наклонила голову набок.

— Не было.

— У тебя сомнения? — Прищурила глаза.

Я погладил свои ладони.

— Может, я ещё не отошёл от нитей Кощея.

Мара встала. Зашла мне за спину. Подняла доспех. Ткань заскрипела.

— У тебя позвоночник видно.

— Паук плохо залатал.

— Вроде не кровит.

— Это хорошо.

Она села на край колодца. Качнулась назад. И ушла вниз. Белое платье мелькнуло и исчезло в темноте.

Я сел на край. Осмотрел дворец. Острые шпили, чёрный камень, красные прожилки. Толпа уродов внизу маленькая толпа, серая, неподвижная. Тела Ивана и Василисы лишь два пятна. Дым над крышами. Алый свет без теней. Город стоял, как мёртвый улей.

Опустился в колодец. Холодная вода обжала лицо, грудь, ноги. Давление в ушах. Потом — рывок вверх. Свет.

Вынырнул в лесу. Утренний, свежий, влажный воздух ударил в лицо, пахло мокрой хвоей и грибами. Солнце било сквозь деревья, слепило. Я зажмурился. Лёгкие обожгло. Я выбрался на берег. Одежда и тело сухие. С деревьев капали недавние капли дождя, а птицы орали. Мир был зелёный.

Мара сидела рядом на траве, под берёзой. Развязанный узелок Зори лежал перед ней. Холстина расправлена, как скатерть. Внутри — хлеб, вяленое мясо, сушёные яблоки. Мазь от ран в глиняной плошке. Бинты чистые, свёрнутые. Соль в тряпице.

— Ты забыл его здесь. — Она смотрела на меня. Платье её было сухое, ни капли не налипло.

Я сел рядом. Трава была мокрая. Солнце падало сквозь листву.

Взял хлеб, отломил. Корочка хрустнула. Мякоть была мягкая, тёплая от солнца. Вкус ржаной, с кислинкой. Жевал не спеша.

Потом мясо. Вяленое, тёмное. Жёсткое. Соль выступила на языке, мясо пахло дымом. Я отрывал зубами, оно жгло губы. Хотелось ещё.

Сушёное яблоко. Сморщенное, липкое. Сладкое, с терпкостью. Откусил — оно прилипло к зубам. Вкус был яркий, солнечный. Я закрыл глаза на миг.

Мара взяла мазь. Села позади. Стянула с меня одежду. Пластины легли на траву. Рубаха сошла с плеч. Прохладный воздух коснулся спины.

Она нанесла мазь на пальцы и втирала. Пальцы были прохладные, тонкие. Мазь пахла волчеягодником — терпко, остро. Кожу сначала защипало, потом пошло тепло. Оно разливалось по спине, по лопаткам, по позвоночнику. Пальцы Мары ходили кругами, вдавливали мазь в свежую рану. Я чувствовал каждое прикосновение. Каждую трещинку кожи. Боль от ран отступала. Оставалось тепло. Её дыхание — у затылка.

— Куда дальше? — Голос её мягкий, у самого уха.

— Домой. К сестре.

— А затем?

— Торопец.

— Думаешь, та безумная женщина и есть твоя мать?

— Скорее всего.

— Интересно, жива она ещё?

— А ты не знаешь?

— Знаю.

— И?

— Не хочу делать тебе больно.

— Не сделаешь.

— Тогда не ищи её.

— А что отец?

— Возможно, встретишь его.

Мара убрала мазь. Протёрла пальцы о подол платья. Поднялась и взяла мою рубаху, встряхнула. Ткань расправилась, ещё влажная от пота. Она опустила её мне на плечи. Рукава пошли по рукам. Я сунул руки. Рубаха легла на спину, прилипла к мази. Тёплая.

Она подняла доспех, пластины зазвенели. Поднесла сзади. Я вдел руки в лямки. Она накинула доспех на плечи, поправила края, чтобы сидел ровно. Потом зашла спереди. Пальцы застегнули ремень под левой рукой до щелчка. Под правой — так же. Одернула пластины. Провела ладонью по груди и подтянула поясной ремень. Серп сунула мне в петлю на поясе.

— Наелся?

— Да.

Она свернула узелок в тряпку. Туго, уголок к уголку. Присела, поддела край моего ремня. Сунула узелок под него, у бедра.

Мы шли через лес. Солнце стояло высоко. Свет падал косо, прорезал кроны. Листва на берёзах дрожала, белые стволы блестели. Под ногами папоротник, мокрый мох. Птицы пели без устали. Ветер тёплый, слабый. Он шевелил волосы, нёс запах реки.

Мара шла рядом. Босиком, по мху. Платье цеплялось за ветки.

— Лука, после того, что ты испытал во дворце у Кощея, скажи: ты всё ещё хочешь вернуть душу?

— Да.

— Ты же понимаешь, что вся жизнь — это череда чувств, сомнений и страхов. Ты никогда не смог бы делать то, что ты делаешь. Вкус смертной жизни не так уж хорош…

— Почему тогда Кощей жаждал его? Однажды испытав жизнь, он не хотел уходить в небытие. Хотя я… почувствовал его, когда…

— Умер. Неужели это не освободило тебя от страданий?

— Нет. Было чувство, что я расстался с чем-то важным. С тем, что у меня никогда не будет.

Лес кончился. Мелкий, тёплый дождь снова заморосил. Капли висели в воздухе, оседали на лице, на одежде. Небо было серым. Берёзы по краю опушки уже начинали рыжеть. Листья сохли по краям, скручивались, срывались. Осины стояли красные, влажные. Рябина налилась ягодами.

За полем, на взгорке, жали рожь. Мужики шли рядом и взмахивали серпами. Бабы вязали снопы. Дети таскали их к телегам. Лошадь стояла у межи, фыркала. Дым от костра тянулся вверх, варили кашу в котелке. Ветер принёс запах соломы и сырой земли. У дороги, под старой ивой, пастух стерёг овец. Овцы лезли в крапиву и трясли мокрыми мордами. Собака сидела у ног пастуха, зевала. Пастух глядел на меня из-под ладони. Дождь капал с ивы ему за ворот. Он вытер лицо рукавом и отвернулся. Мы остановились у опушки. Мара проводила меня взглядом, едва высунувшись за листву.