Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев
– Ма-ла-дец, Лукахин!
Грустную и пожилую гостью пригласил Водоливов, она отказывалась, смущенно глядя на майора, неуверенно подала ему руку, и они пошли по кругу, грузно притряхиваясь.
Но вот тонко и заливисто пропел старшина Савенко:
– Строиться!
Басовито повторил другой старшина. Солдаты неохотно пошли к дверям, посвистели, погомонили на улице, и в клубе стало тихо.
Сейчас командиры и гостьи станцуют раз-другой и разойдутся по землянкам, и надо не прозевать, надо сесть рядом с ней, надо сказать ей, так сказать, чтобы она знала только его. Он слышал в себе силы очарования, рожденная уверенность не давала ему покоя, а сдержанность не позволяла ни громко смеяться, ни бездумно болтать. Он следил за Катковым, помнил, как он недалек, наивен, неинтересен, этот красавец, и в душе размышлял: не щедро же одаривает природа человека – даст внешний блеск и поскупится на рассудок и обаяние. Лукахин не слышал, как подсела рядом пожилая женщина и дожидалась, когда он, напряженный и решительный, остановится на ее ласковом взгляде.
– Мне так понравилась ваша песня, – сказала она, не дождавшись внимания. – Я сумела запомнить слова ее и непременно пошлю сыну. Ах, как он любит петь. Он такой же высокий, как вы. И такой же молоденький. Он один у меня, и такая, такая тревога за него…
Мгновение она боролась с собой, чтобы не расплакаться, попридержала платком губы, волевым движением плеч и головы притушила волнение и спросила:
– У вас сестры, братья есть?
– Одна мать, – ответил Лукахин, поглядывая в дальний угол.
– Тоже один! – воскликнула женщина. – Я все смотрю на вас и думаю: вы тоже у матери один. Потому и спросила. Как вас звать?
– Максим.
Женщина всплеснула руками.
– Максим! Так ведь и мой Максим!
Она оглядела Лукахина с ног до головы, не сын ли ее перед ней. Умиляясь, поведала:
– На юге мой Максимка. Слышали про Киев? Киев освобождал. Какие письма он мне пишет! Какие письма! Вы пишете письма матери? Пишите, пишите чаще.
– Я часто пишу, – ответил Лукахин, проникаясь сочувствием к женщине и отыскивая в ней черты матери. Женщина была высокая, как мать, только полнее. – Я даже ездил домой.
– Домой! Как же вам удалось побывать? Мой-то говорит – все занят и занят. Сама хотела к нему, да сказали – нельзя пока. Я и поехала с этой группой. И вот ищу, ищу, кто же из вас похож на моего Максимку. И вас нашла. Знаете, та же у вас совестливость на лице, скрытность какая-то, и я вот насмелилась и счастлива, что поговорила с вами. Извините.
– Спасибо и вам, мать, – ответил Лукахин и, поколебавшись, поцеловал женщину в щеку.
– Он у меня десять классов кончил и тихий, тихий был и во всем мне помогал, уважить умел. Я ведь все занята, все с ребятишками, учительница я.
– Моя мать тоже учительница! – радостно проговорил Лукахин и по-ребячьи заволновался.
– Тоже! Какое совпадение! Это оттого, что нас, женщин, тьма в учителях. Вернусь – непременно напишу сыну о вас «Максима, тезку нашла на фронте», помнить о вас буду.
– И я о вас помнить буду, мать, – сказал Лукахин. – Вы верьте: придет и ваш сын домой. Я, например, вернусь. Ну и он вернется, потому что вовсе не обязательно умирать. Есть некоторая вероятность. Ну, спасибо тебе, мать, – порывался уйти и не решался Лукахин.
– Не держу, не держу, Максимушка, позвольте так назвать вас. Ведь вы все в тот уголок поглядывали. Она только что вышла.
Да, Катя вышла с Катковым – это видел и Лукахин.
– Бегите, бегите. Не опоздать бы вам, – сказала женщина и положила маленькую, подсушенную годами руку в его, жесткую.
– Да, да. Вы простите меня.
Движок высекал последние минуты и, как вышел на волю Лукахин, остановился. Лукахин потряс за плечи солдата-механика.
– Давай, давай. Там же человек.
– Все, товарищ лейтенант. Бензин кончился, – ответил солдат, Лукахин постоял в нерешительности и пошагал обратно в клуб, хоть до землянки бы довести женщину, пусть с Ивкиным посидит, поговорит. К счастью, женщина уже вышла и замахала руками лейтенанту.
– Бегите же! Что со мной случится. Вас вон сколько, охранников.
– Тогда я помчался, – махнул рукой Лукахин и побежал по знакомой тропинке к своей землянке: где же быть еще Каткову и Кате. Ловко увертываясь от сучков, заученно огибая кустарник и перепрыгивая через валежины, Лукахин подбежал к землянке и открыл ее – у затопленной печки сидел Ивкин и покряхтывал, разуваясь и развешивая портянки.
– А где остальные? – спросил Лукахин.
– Знаю, кого тебе надо. К старшине подался.
Лукахин сунул баян на колени Ивкина и, выскочив из землянки, побежал вдоль минометного парка, завернул в соснячок и увидел идущую пару, широким шагом перегнал ее и остановился на тропинке, подбоченясь. Прикрытая полой шинели Катя прижалась к Каткову и склонила голову на его плечо.
– Ой! Да ведь это Лукахин! – не то изумилась, не то подосадовала она, когда подошла ближе. – Ты мне, Лукахин, обязательно перепиши свою песню. Хорошо? Вот сейчас вернешься в землянку и перепиши. Я утром забегу и возьму. Какая славная песня! Верно, лейтенант Катков?
– Хорошая песня, – спокойно и важно сказал Катков. – Ну, ладно, сойди с дороги, не мешай людям прогуливаться.
Лукахин сделал широкий шаг в сторону, не снимая рук с бедер, и, круто загибая тонкую шею, следил, как уходила от него пара, таяла и наконец размылась, спрятанная тьмой и снежными ветками сосен. «Нет, ты пойдешь со мной», – придушенно прошептал Лукахин и метнулся вслед ушедшим. Он нагнал их в мелком соснячке и прежде всего сорвал с
