Наставник во Христе - Мария Корелли
Обри Ли поднял взгляд. Сильви, миниатюрная, воздушная, как сильфида, шла довольно далеко впереди него об руку с Анжелой Соврани.
– Я думал… – начал Обри в большом смущении, – я вынужден признаться, что полагал, будто между ней и покойным маркизом что-то было…
– Ну разумеется, было! – нетерпеливо отвечала княгиня. – Боже мой, вы в очередной раз явили глупость! Там, где Сильви, всегда есть что-то, мистер Ли. Она улыбнуться не может, или песню спеть, или голову повернуть, или глаза поднять, или вдохнуть аромат фиалок без того, чтобы один из представителей вашего самонадеянного пола не загорелся идеей стать для Сильви желанным и незаменимым. Когда же она отказывается себя компрометировать (ведь так вы, мужчины, это называете?), ее судят строже, чем если бы она поддалась искушению. Сказать вам, в чем причина? В том, мистер Ли, что вы, мужчины, не терпите отказа в амурных делах. Вы готовы на весь свет кричать о своей победе, а вот признаться, что женщина угадала в вас развратника и отвергла вас с негодованием и презрением – о, на такое вы не пойдете! И вот что я вам еще замечу на случай, если вы не в курсе: когда погублена женская репутация, процесс ее разрушения, как правило, был запущен отвергнутым соискателем. Это он выкладывает первую порцию клеветы сплетницам, уверенный, что уж они-то распространят ложь дальше, да еще и снабдят деталями.
Обри вспыхнул и содрогнулся – едкие слова княгини ожгли его, как удар хлыста.
– А вы жестоки, княгиня! – произнес он. – О, как вы неоправданно жестоки!
– Милый мой философ, это потому, что я знала любовь! Я любила и была обманута – в таких случаях даже самая терпеливая Гризельда [241] нередко превращается в свирепую тигрицу. Я, правда, тигрицей не стала, но с тех пор не выношу однобокости ни в чем, ибо уверена, что природа имеет склонность к уравновешиванию и в итоге мы все будем помещены на один уровень, то есть отправимся под землю, в могилу. Мы с вами сейчас ступаем по останкам королей, мучеников и героев – как видите, их прах перемешался и стал почвой, притом болотистой, нуждающейся в дренаже! – Княгиня усмехнулась. – Весьма прискорбно, мистер Ли, что честная женщина обречена всю любовь и страсть отдавать одному мужчине, в то время как он сорит своими грошовыми страстишками среди потаскух. Дражайший мистер Ли, не надо так хмуриться! Не напускайте на себя столь трагический вид. Я ведь не обвиняю лично вас. У меня нет намерения отнести вашу персону к недостойному большинству; пока нет, заметьте. Вы не похожи на других мужчин, хотя это ничего не доказывает. Внешность обманчива! – Последовала вторая усмешка, и княгиня развила свою мысль: – Возьмите для примера Анжелу. Если только Провидение не сжалится над ней и не вмешается, скоро Анжела станет женой Флориана Варильо, а уж он, будьте уверены, вынудит ее приглашать на ужин мадемуазель Пон-Пон, притом еще и с ночевкой.
– Анжела любит Варильо, – констатировал Обри.
– Да, любит, поскольку внушила себе, будто он достоин любви. Если бы Анжеле открылась суть этого человека, ее душа отторгла бы его с негодованием. Если бы она знала о Варильо то, что знаю я, полугнилой скелет святого Карло Борромео [242] с драгоценными камнями в глазницах она обняла бы с большей готовностью, нежели этого своего сытого, белого и румяного Флориана.
– Раз вы так печетесь о счастье Анжелы, почему бы вам не остеречь ее?
– Остеречь? Против человека, который ей дороже всех на свете? Благодарю покорно! Нет, я за такое не возьмусь. Иначе Анжела больше никогда не заговорит со мной, а значит, когда ее постигнет неминуемое прозрение, я буду лишена возможности утешать ее и помогать ей. Каждый человек сам строит свою жизнь. Мы же, друзья и подруги, наблюдаем и ждем, пока бедняга не угодит в западню. Лишь после этого мы вправе напрячь все силы, дабы вызволить того, кто нам дорог. Мне кажется, сам Господь не сумел бы предотвратить несчастье. А что касается Сильви, я посоветовала ей поспешить домой, в Будапешт.
Обри похолодел:
– Почему?
– И вы еще спрашиваете? Да потому, что здесь, в Риме, на нее клевещут в связи с гибелью Фонтенеля; потому, что женщины ее ненавидят за красоту и богатство, а мужчины – за упорное нежелание польстить их самолюбию, приняв их навязчивые ухаживания. Сильви лучше будет дома. Видели бы вы, какой у нее в Будапеште замок, сколько там башен, и как широка крепостная стена, и какой дивный фон создают этому старинному сооружению рослые сосны и лиловые холмы!..
– Ей там будет одиноко! – перебил Обри. – Она такая миниатюрная, нежная, она создана для любви, заботы и ласки… – Он прикусил язык, досадуя, что выдал себя; его лицо обдало теплой волной густого румянца.
Княгиня резко остановилась и пристально посмотрела на Обри.
– Мистер Ли, – начала она, – я считаю вас… Нет, не так: я уповаю на то, что вы честный человек. Знаете, что я вам настоятельно посоветую?
Обри молчал, но в его взгляде застыл вопрос.
– Оставайтесь честным, – отчеканила княгиня, ободряя его улыбкой. – Доверяйтесь чутью, следуйте порывам. Не допускайте колебаний, вызванных чужими мнениями, и не слушайте сплетен. Берегитесь того и другого, а к женщине относитесь так, как отнеслись бы к мужчине, то есть без лукавства и предвзятости, но с доверием.
Княгиня ускорила шаги и скоро догнала своих подруг; Обри спешил следом. Экипаж графини Эрменсштайн ждал ее, сама графиня и Анжела уже уселись, когда приблизился Обри.
– Прощайте, мистер Ли, – тихо молвила Сильви, протягивая руку. – Быть может, мы больше не увидимся. На этой неделе я возвращаюсь в Буду [243].
– Вам непременно нужно ехать? – спросил Обри, заглядывая в ее глаза: подернутые томной печалью, никогда еще они не казались такими прекрасными.
– Да, непременно, – отвечала Сильви. – Я могла бы задержаться, чтобы увидеть картину Анжелы, но…
– Повремените с отъездом. – Обри понизил голос до молящего полушепота. – Скажите, могу я прийти к вам нынче вечером, совсем ненадолго?
Обри смотрел нежно и страстно, и под его взглядом Сильви опустила
