Наставник во Христе - Мария Корелли
– Церковь дарует прощение всем, кто искренне раскаялся. Она принимает каждого, кто приходит к ней, независимо от того, насколько новообращенный задержался в пути и насколько извилистым был сам путь. Супруг дочери нашей Сильви Эрменсштайн будет встречен с ласкою, как легендарный блудный сын, – мы ни словом не напомним ему о прежних ошибках и безумствах!
Сильви наконец-то подняла на Джерарди взгляд своих глубоких синих глаз.
– Дорогой монсеньор, – заговорила она нежнейшим голоском. – К чему эти нелепые речи? Неужели вы не понимаете, что меня, как нареченную невесту Обри Ли, уже не касаются ни наставления, ни распоряжения католической церкви?
Джерарди продолжал улыбаться.
– Вас не касаются наставления и распоряжения Церкви? – повторил он снисходительно, будто обращаясь к малому ребенку. – Извините, графиня, кажется, я не совсем понимаю…
– Все вы прекрасно понимаете! – воскликнула Сильви. – Вам известно – по крайней мере, должно быть известно, – что жена, будучи обязана подчиняться мужу, принимает и веру его. Вашей Церкви тут места нет.
– Вы говорите загадками, – сохраняя самообладание, произнес Джерарди. – Мистер Ли – пламенный реформатор, во всяком случае, он был таковым, но ни к какой конфессии он не принадлежит.
– Значит, и я не буду принадлежать! – отрезала Сильви.
В течение минуты длилось молчание. Черная ярость разгоралась в душе Джерарди – отчаянно подавляемая, тем большими разрушениями грозила она в случае прорыва.
– Я по-прежнему не улавливаю нить вашей мысли, – процедил Джерарди. – Вы ведь не хотите сказать, что, выйдя замуж, отринете Церковь ваших предков?
– Монсеньор, для меня замужество означает клятву пред ликом Господа быть с мужем в радости и в беде, хранить ему верность в любых испытаниях. И я, дав такую клятву, буду ее исполнять! Я буду следовать той доктрине, которой следует мой супруг, точно так же, как буду слушаться его во всем, каковы бы ни были распоряжения и к чему бы они нас ни вели. По-моему, это и есть истинная любовь, и для меня в этом заключается суть супружества. А что касается Церкви – той, которая без колебаний объявит анафему умершему человеку и покарает добродетельного… Да будет ей судьей Господь за гнев на меня и за все прочие возможные реакции на мой поступок.
Монсеньору Джерарди показалось, что вот сейчас он бросится на эту женщину и задушит ее. В следующий миг он овладел собой в достаточной степени для того, чтобы внятно говорить. Эта смазливая, забывшая о приличиях кокетка не одержит над ним верх! И, сдвинув темные брови, Джерарди загрохотал, являя графине свою властность в полном объеме.
– Вы говорите о Боге так, как дитя рассуждает о солнце и луне, то есть легкомысленно, без намека на понимание! Какая дерзость для женщины вроде вас – тщеславной, суетной и слабой – утверждать свою жалкую волю, свои бестолковые соображения пред ликом Всевышнего! Что? Вы отрекаетесь от Церкви? Вы, чьи предки на протяжении веков были преданными слугами веры? Вы, последняя из благородного и законопослушного семейства Эрменсштайн, опозорите свой титул, связавшись с отщепенцем, сущим пугалом вороньим? Из одной лишь глупости, из одного упрямства вы допустите, чтобы душа вашего мужа была увлечена в геенну вместе с вашей собственной душой? И это, по-вашему, любовь – потворствовать мужнину безбожию? Это, по-вашему, супружество – жить с мужчиной без благословения Святой Церкви? Где ваш здравый смысл? Где ум ваш? Где ваша вера?
– Уж точно не на моем банковском счете, монсеньор! – холодно отвечала Сильви. – Даром что вы привыкли обнаруживать перечисленные вами качества именно на банковских счетах, а успешность своей деятельности определять по суммам на выписанных вам чеках! Извините, я не хотела вас оскорбить, но вы сами говорили со мной в недопустимом тоне. Если вы не в состоянии спокойно обсуждать дело, я вынуждена на этом завершить нашу беседу!
Джерарди побагровел, а через миг побледнел. В конце концов, графиня Эрменсштайн находилась в собственном своем доме и вполне могла указать визитеру на дверь. Пусть она всего лишь маленькая женщина, гордости и власти у нее не меньше, чем у Джерарди; если он хочет добиться толку, надо тянуть время. Среди многочисленных полезных дарований монсеньора Джерарди числились замечательные способности к лицедейству; поистине, этот человек мог бы сделать блестящую актерскую карьеру. Сейчас талант к моментальному перевоплощению очень ему пригодился. Джерарди вскочил, быстро прошел к окну, развернулся и двинулся к Сильви, только уже медленным шагом и с понурой головой.
– Простите меня! – сказал он, оставив высокопарный слог. – Я виноват!
Самоуничижение этого человека, известного своей гордыней, сразу растрогало отзывчивую Сильви. Она протянула Джерарди руку и мягко сказала:
– Ваши слова я забуду, так что прощать мне вас не за что.
– Благодарю вас за ваше великодушие, – ответил Джерарди и продолжал с тем же печальным смирением: – Я служу Святой Церкви столь ретиво, что язык мой нередко обгоняет мое благоразумие. Признаюсь вам, графиня, вы больно ранили меня! В моем представлении вы – сущее дитя, вы молоды, хороши собой, любимы – я же старею. Я пожертвовал всеми радостями жизни, чтобы как можно преданнее служить вере; но и у меня были свои, пусть малочисленные, мечты – и одна из них, самая светлая, заключалась в том, что я уповал на вас, графиня!
Сильви пристально всмотрелась в лицо Джерарди, но он выдержал ее взгляд.
– Сожалею, что разочаровала вас, монсеньор… – начала Сильви, но была остановлена протестующим жестом.
– О нет, я вовсе не разочарован! – проговорил Джерарди с искусно разыгранным самоотречением. – Я гоню мысль о том, что вы допустите подобного рода разочарование! С ваших уст слетел намек – я назвал бы его скоропалительным и не подобающим такой женщине, как вы, графиня; вы изволили упомянуть о вашем банковском счете, как если бы я всей душой жаждал удержать вас в лоне Церкви только ради вашего богатства! О, как вы заблуждаетесь, графиня! Допустите же во мне мотивы более возвышенные, более благородные! Оставьте за мной право быть чуточку лучше – чуточку менее корыстным, нежели я предстаю в слухах, ныне обо мне распускаемых. Поверьте, что я как минимум ваш друг…
Джерарди словно бы осекся. Голос его сорвался от избытка чувств, и, резко развернувшись, он раз-другой прошелся по комнате, после чего наконец-то сел, одною рукой прикрыв глаза – готовый портрет душевного изнеможения и тоски.
Сильви растерялась и даже немного сконфузилась. Никогда еще ей не случалось видеть Джерарди в таком состоянии. Она привыкла к его властным интонациям, усугубляемым сарказмом, – порой казалось, что
