Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт
Эбенезер помотал головой.
– Немыслимо! – Однако он знал или верил, что Джоан Тост в Мэриленд прибыла – по причинам, о которых ему оставалось лишь гадать – а также помнил, что на момент его собственного отъезда из Лондона Джон Макэвой уже несколько дней ничего не слышал о своей возлюбленной. – Боже, прочисти мне голову, чтобы я поразмыслил, что всё это значит!
Пленник воспринял сказанное как приглашение поведать собственную историю и начал так:
– Меня зовут не Макэвой, а Томас Тэйло из Оксфорда, графство Талбот. В Талботе меня знает каждый плантатор…
– Тогда почему вы не пожалуетесь в суд и не позовёте их всех в свидетели? – перебил его поэт, еле ворочая языком. Он сел на палубу, ему было слишком плохо, чтобы стоять.
– Только не с Соутером в роли защитника, – сказал Тэйло. – При всей своей божбе он продажен, как и суды; к тому же мерзавцы оболгут меня, лишь бы напакостить.
Толстяк поведал, что занимается торговлей редемпшионерами: английские бедняки, жаждущие попасть в колонии, закладывают себя в качестве платы за проезд предприимчивому морскому капитану, который, в свою очередь, «гасит» их обязательства, перепродавая несчастных в порту тем покупщикам, кто больше заплатит – прибыльная спекуляция, поскольку обычная цена проезда составляет примерно пять фунтов стерлингов, а закладные ремесленников, незамужних женщин и здоровых рабочих можно реализовать в три-пять раз дороже. Тех же, кого самому капитану сбывать неудобно или недостаточно выгодно, он сплавляет «оптом» торговцам вроде Тэйло, которые далее пытаются загнать их плантаторам, более удалённым от порта захода. Похоже, сам Тэйло специализировался на приобретении по необычайно низкой цене слуг старых, немощных, неумелых, хлопотных или неудобных в иных отношениях, избавиться от которых капитану оказывалось особенно трудно, а также на скорейшей розничной перепродаже их до того, как стоимость кормёжки превзойдёт его скромные вложения.
– Неблагодарное ремесло, – разоткровенничался Тэйло. – Если бы не я, у этих скряг-плантаторов с пятидесятиакровыми наделами вообще не было бы работников, однако они платят шесть фунтов за старое парализованное пугало, а меня призывают к ответу, почему что оно – не Самсон. Злокозненные же редемпшионеры ноют, будто я морю их голодом, хотя отлично знают, что я спас их никчёмные жизни: они – отребье из лондонских доков – половина из них – и капитан похитил этих ублюдков пьяными. Не вырви я их из его лап в Оксфорде, он записал бы тех в команду на обратный путь и проследил бы, чтобы они отправились на корм рыбам, не успело бы плавание и трёх дней продлиться.
– Вы занимаетесь богоугодным делом, я в этом убеждён, – болезненным голосом произнёс Эбенезер.
– Что ж, сэр, – объявил тот, – только вчера из Оксфорда прибыла «Морфеида» с отрядом редемпшионеров…
– «Морфеида»?! Не корабль ли Слая и Скарри?
– И ничей иной, – ответил Тэйло. – Джеррард Слай – величайший делец в нашем предприятии, а Скарри – ровня ему. В провинции они единственные капитаны, работающие на заказ. Допустим, вы плантатор, и вам, значит, нужен каменщик на четыре года: делаете заказ Слаю и Скарри, и в следующий рейс – вот вам каменщик.
– Довольно, я понимаю принцип.
– А коли так, то слушайте дальше: «Морфеида», стало быть, пришла вчера, и мы все отправились торговаться за редемпшионеров. Когда я взошёл на борт, их выгнали наверх, а команда передавала нам, покупателям, кружки с ромом. Едва они вытащили на палубу этого рыжего малого, он глянул в сторону берега, вырвался из рук матросов и прыгнул за борт, не дав никому опомниться. Ему не повезло упасть возле собственной шлюпки «Морфеиды»; помощник капитана и ещё трое втащили его обратно и заковали в ножные кандалы, пообещав порку, а я понял, что заполучу парня ещё до конца дня.
– Бедный Макэвой! – промямлил Лауреат.
– Он сам виноват, – сказал Тэйло. – Хоть бы ему, сукину сыну, позволили утонуть – тогда я не сидел бы здесь прикованным вместо него! – Толстяк шмыгнул носом и сплюнул через планширь. – Так или иначе, капитаны исполнили заявки на кирпичников, сапожников, шлюпочных мастеров и так далее, после чего выставили на продажу краснодеревщиков и плотников, а ещё парусного мастера, который принёс им двадцать три фунта стерлингов. Потом они, как правило, распродавали девок, но в этой партии единственными леди были две сорокалетние вековухи в поисках мужей, так что взамен Слай и Скарри предложили полевых рабочих и назначили цену от двенадцати до шестнадцати фунтов. За рабочими последовали бабы, которые сошли за поварих по четырнадцать фунтов. Когда их продали, остались только четыре души, не считая рыжего: трое были слишком хилые для полевых работ и слишком тупые для чего-нибудь ещё, а четвёртый так изуродован оспой, что от одного его вида и козёл бы блеванул. День выдался неудачный, ведь обычно я беру дюжину или больше, а тут торговался со Слаем и Скарри, пока наконец не заполучил пятерых за двадцать фунтов – то есть на фунт с головы дешевле, чем стоило бы их переправлять, когда бы те ели дважды в сутки, но капитаны до того их заморили, что они годились только на пугала, и даже за двадцать фунтов Слаю и Скарри вышел какой-то навар.
С рыжего сняли оковы и предложили либо идти со мной миром, либо сейчас же угоститься кошкой-девятихвосткой[299]. К тому времени, как я свёл всю пятёрку на берег, связал им лодыжки и загрузил в фургон, перевалило далеко за полдень, и тут до меня дошло, что будет великой удачей продать до ночи хоть одного. Поэтому я решил сперва остановиться в оксфордской таверне и попытаться загнать пьянчугам то, что трезвыми они никогда не купят, а оттуда двинуть с худшими в Дорсет, поскольку там редко останавливаются такие корабли и плантаторам не хватает рабочих рук. Ирландец заскулил насчёт пищи, а я в ответ съездил ему по харе, но, убоявшись, что они все сговорятся и набросятся на меня, сказал, что для того и останавливаюсь в таверне: дескать, они поедят, как только я подыщу им хозяев. Внутри мне попались два поддатых джентльмена; каждый похвалялся перед обществом своим богатством, и замаячил шанс сбыть товар. Я так потешил их самолюбие, что обоим отчаянно захотелось показать, как запросто они покупают слуг, а мне удалось привлечь к делу слушателей. Результатом стало то, что когда мистер Пыж приобрёл оспенного пентюха, мистеру Пшику пришлось купить двух старых хрычей, чтобы сохранить лицо. Более того, они не посмели даже глазом моргнуть, когда я заломил цену, хотя готов поспорить, что оба мигом протрезвели!
После этого мне оставалось только поскорее убраться, пока у
