Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский
время твою душу исцелит.
Исцелило.
Ну и ладно, вот и хорошо,
смотришь – и забылось наконец.
Не забылось.
В памяти осталось – просто в щель,
как зверек, забилось.
«Часы и телефон…»
Часы и телефон
в их сути сокровенной —
и фабула, и фон
для драмы современной.
Ристалище. Дуэль.
Две партии в дуэте.
Безмолвный диалог.
Неравный поединок.
А телефон молчит —
что делать, извините!
А маятник стучит —
ну что ж вы не звоните!
Звучанье тишины,
воистину зловещей
для третьего лица,
сидящего напротив.
А телефон молчит —
весь день одно и то же.
А маятник стучит —
ну что же вы, ну что же!
И вдруг звонок, и вдруг
такой удар по цели —
как пистолета звук,
как выстрел на дуэли.
И тот, кто был убит,
теперь он оживает.
Его еще знобит,
но рана заживает.
Его еще трясет,
язык его немеет,
но все это уже
значенья не имеет.
Теперь он будет жить.
Он к трубке тянет руку,
как тонущий пловец
к спасательному кругу.
Он все забыл, чудак,
твердит одно и то же:
– Ну что ж вы меня так!
Ну что же вы, ну что же!
«Как медленно тебя я забывал!..»
Как медленно тебя я забывал!
Не мог тебя забыть,
а забывал.
Твой облик от меня отодвигался,
он как бы расплывался,
уплывал,
дробился,
обволакивался тайною
и таял у неближних берегов —
и это все подобно было таянью,
замедленному таянью снегов.
Все таяло.
Я начал забывать
твое лицо.
Сперва никак не мог
глаза твои забыть,
а вот забыл,
одно лишь имя все шепчу губами.
Нам в тех лугах уж больше не бывать.
Наш березняк насупился и смолк,
и ветер на прощанье протрубил
над нашими печальными дубами.
И чем-то горьким пахнет от стогов,
где звук моих шагов уже стихает.
И капля по щеке моей стекает…
О, медленное таянье снегов!
«Что делать, мой ангел, мы стали спокойней…»
Что делать, мой ангел, мы стали спокойней,
мы стали смиренней.
За дымкой метели так мирно курится наш милый
Парнас.
И вот наступает то странное время иных измерений,
где прежние мерки уже не годятся —
они не про нас.
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,
и вновь перевесить,
и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом едва.
Но ты уже знаешь, как мало успеешь
за год или десять,
и ты понимаешь, как много ты можешь за день
или два.
Ты душу насытишь не хлебом единым и хлебом
единым,
на миг удивившись почти незаметному их рубежу.
Но ты уже знаешь,
о, как это горестно – быть несудимым,
и ты понимаешь при этом, как сладостно, —
о, не сужу!
Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,
и вновь перемерить,
и вывести формулу, коей доступны дела и слова.
Но можешь поверить гармонию алгеброй
и не поверить
свидетельству формул —
ах, милая алгебра, ты неправа!
Ты можешь беседовать с тенью Шекспира
и с собственной тенью.
Ты спутаешь карты, смешав ненароком вчера
и теперь.
Но ты уже знаешь,
какие потери ведут к обретенью,
и ты понимаешь,
какая удача в иной из потерь.
А день наступает такой и такой-то,
и с крыш уже каплет,
и пахнут окрестности чем-то ушедшим, чего
не избыть.
И нету Офелии рядом, и пишет комедию Гамлет
о некоем возрасте, как бы связующем быть
и не быть.
Он полон смиренья, хотя понимает,
что суть не в смиренье.
Он пишет и пишет, себя же на слове поймать
норовя.
И трепетно светится тонкая веточка майской
сирени,
как вечный огонь над бессмертной и юной
душой соловья.
Человек, отличающийся завидным упорством
Все дело тут в протяженности,
в протяженности дней,
в протяженности лет или зим,
в протяженности жизни.
Человек,
отличающийся завидным упорством,
он швыряет с размаху палку
(камень,
коробку,
консервную банку)
и отрывисто произносит:
– Шарик, возьми!
Друг человека Шарик,
занятый, как обычно, проблемами
совершенно иного рода,
издалека виновато машет хвостом
и мысленно
как бы разводит руками —
для нас это слишком сложно!
И все повторяется снова.
Человек,
отличающийся завидным упорством,
швыряет с размаху палку…
Дальше
происходит множество всевозможных событий,
бесконечной чередою проходят,
сменяя друг друга,
дни и недели,
дожди и метели,
солнечные затменья,
землетрясенья,
смены погоды,
годы, —
словом, проходит жизнь.
Но история эта конца не имеет,
ибо он,
человек,
отличающийся завидным упорством,
не подвержен старенью,
дряхленью
и умиранью.
Человек,
отличающийся завидным упорством,
швыряет с размаху палку…
Словно книга…
Из старой тетради
Словно книга,
до дыр зачитанная,
гимнастерка моя защитная.
Сто логов ее прочитали.
Сто
