Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев

Я опять было сунулся на печь, отец за ошкур меня задержал и, к дверям подведя, вожжи снял.

– Снимай штаны! Живо!

Я сжался, готовый ко всему, но и приметил, что без злобы, покойно отец держал вожжи в руке, какая-то досада морщила его лоб. Он оттолкнул меня, вожжи бросил на лавку и, ругаясь, вышел из избы.

Я ходил мимо школы и видел учителя в огороде, во дворе школы, на горке, мне хотелось подойти к нему и сказать: «Здравствуй, Семен Семенович!» Я окончил школу год назад и был в том возрасте, когда дома еще не полный работник и уже не ученик. Меня мучили скрытность и молчаливость – свойства, которые долго подкрадывались ко мне и наконец овладели. Когда я видел школу и учителя, что-то чистое, недомашнее заглядывало в меня, хотелось радость выразить шумно, и знал, что сделать это не смогу. Я шел в потребиловку за керосином или спичками и заходил, как случалось часто, с огородной стороны к школе. Я припаивался лицом к стеклу и видел в классе счеты, карты, плакаты, встречался взглядом с учителем и убегал. Но раз крикнул:

– Здравствуй.

Я даже не назвал имени учителя. Глаза Семена Семеновича вспыхнули, он сунулся к окну, и я сколько хватило прыти понесся к речке. На мостике оглянулся и увидел учителя, он махал рукой, подзывая:

– Свирепов! Эй, Свирепов!

Наш брат, не ученик, то и дело заглядывал в окна школы, показывая язык и гримасничая. Я побаивался, что мне сейчас попадет. Как-то переламываясь, вихляясь извинительно, я перешел мостик и уходил, оглядываясь на учителя. Семен Семенович нетерпеливо сорвался с места и пошагал ко мне, жестом прося, чтобы я подождал. Я остановился.

– Ладно, – махнул он в сторону школы. – Подождут, задачку решают. А как ты поживаешь? Что делал летом?

Я рыбачил с отцом, пас скот, косил, пахал – но ответил только подергиванием плеч.

– А как дома? Все в порядке?

Вместо ответа я стукнул кулаком по жерди прясла. Бойким взглядом он поймал кулак мой и улыбнулся той долгой улыбкой, какая всегда предшествовала его слову.

– Вижу, все страшное позади. Учиться не думаешь? Ну?

Нетерпеливое слово «ну» напомнило урок.

– Дак классов-то больше нет, – сказал я.

– Дальше! В городе!

– Много нас, – махнул я рукой.

– Многовато, – зачесал затылок учитель. – А в сторожа ко мне пойдешь?

Предложение меня рассмешило. В сторожах, пока я учился, была старушка Паша, глухая, суетливая. Она уехала к сыну в город.

– Чего тут смешного? Работать будешь, зарплату получать. Как в окошке увидел, так сразу подумал: тебя возьму.

– Отец не отпустит, – уклонялся я.

– С отцом я поговорю.

Мне было приятно, что учитель говорит со мной, как с равным, руку на плечо положил и к пряслу, как и я, привалился, нос к носу придвинулся ко мне и шепнул:

– Зачем к окошкам-то липнешь?

– Интересно.

– Что ты интересного увидел?

– Учите.

– Заходи прямо в класс и слушай.

– Интересно как-то, – твердил я свое. – Учился, ничего завидного не было, а тут гляну – учите. И парты, и доска. Вроде бы родное что там осталось.

Учитель хлопнул по полам пиджака и кивнул в сторону школы.

– Не усидели! Вывалили всем классом! Ладно, побежал, а ты подумай. Черт ее знает, может, это станет началом судьбы твоей.

– В сторожа-то?

– Вот затвердил. Приходи! – крикнул уходя.

Каждому встречному хотелось передать новость. Четверть с керосином поставил в сенях под лестницу, спички сунул в печурку и тотчас заявил домашним:

– Хватит дармоедом звать. Пойду в школьные сторожа.

– В сторожа! – удивился Нефед и уставился на меня, как на полоумного. – Тебе одна дорога – в сторожа. Лень на пашне работать.

С невесткой они давай хохотать надо мной, совлекли на смех всю орду семейную. Такой гогот устроили, таких предреканий наговорили.

– Отвалит тебе учитель зарплатищу, – смеялась мать. – Куды деньги девать.

– Сынок на заработки идет. Нам, старуха, облегченье.

– И пойду, – настаивал я.

– А ну, замолчать! – цыкнул Нефед и обратился к жене: – Сходи-ка к учителю. Узнай, что там. Может, и верно сторож нужен. Тебя устроим. Беги.

Невестка собралась живо. Полушалок на голову – и того достаточно, чтобы до школы добежать. Вернулась покрасневшая, брезгливо уколола меня взглядом, а для всех хлопнула руками и раскудахталась.

– Эко отлет, Пантелей-то наш. Он уж был там и договорился. Хромой-то черт говорит: «Мне его надо!» Смотри, Нефед, братец-то дороже меня оценен.

– Никуда не пойдет, – решительно сказал отец, будто меня тут и не было. – Пусть ноги поломает за плугом. Пусть дома сполна сладкого отведает.

– Отведал уже, – насмелился я возразить.

Я сел к окну и давай постегонку сучить. Стащил с себя чирок и заплату пристегал. Старшие перестали нудить, занялись делами. Я чинил обутки, выжидая случая, когда меня забудут окончательно, и не дождался. Нефед дернул за рукав и повелел собираться на гумно!

– Да не замерзнешь, – сказал он, когда я взялся за пиджак.

Уверенный, что я догоню, брат споро зашагал вдоль улицы. Я повернул в другую сторону и, сколь мочи было, побежал к школе. Заскочил в калитку, в темном коридоре нащупал ручку и крикнул, открывая дверь:

– Семен Семенович! За мной братька бежит!

Учитель вышел в коридор и спокойно шепнул мне:

– Заходи в мою комнату.

Я прислушивался, как учитель толковал с братом.

– Нефед Карпыч! Заходи, заходи. Я скоро урок кончу.

– Тут где-то Пантелей наш прячется, – низким голосом спрашивал брат.

– Пантелей? Какой Пантелей?

– Санька наш. В сторожа к вам метит.

– Звал, звал в сторожа. Где же он, поджидаю.

– Не отдадим мы его. Бабу мою Дашку берите. Дашка аккуратная. Зачем парнишку от хозяйства отрывать?

– Хорошо. А как у вас с поросятами? – спросил неожиданно учитель.

– На зиму опоросилась. Двенадцать привалила, а куда теперь с имя?

– Покормите – и на базар. Битыми ососочками и продадите.

– Значит, не был?

– Саня? Обещался.

– И примете?

– Что делать? Принять надо.

– Так, – протянул брат и хлопнул дверью.

Скоро все село узнало:

– Санька в сторожа подался. Позор Карпу!

Сам я переживал дни необычайного обновления, словно с меня сползла старая кожа. Я носил дрова, бегал за водой, подметал коридор, крыльцо, двор. Вечером, как только уходили ребятишки, я затапливал печи. Блики огня падали на плакаты, карты, таблицы. В классе было торжественно и тихо, и казалось, что я приобщен к чему-то таинственно-прекрасному. Я вроде повзрослел сразу, походка стала прямее и увереннее, взгляд смелее, в голосе крепость появилась. Но самую большую радость дарили вечерние беседы с учителем. Когда я слышал, как Семен Семенович покашливает, значит, оторвался от стола, значит, «свалил дневные тяготы», как он говорил, Сейчас