Наставник во Христе - Мария Корелли
Он снова усмехнулся, кардинал остался серьезен.
– Я не согласен с вами, Верньо, – заговорил он. – Мне кажется, что многие беды обрушились на нас именно потому, что мы не утруждаемся размышлениями о Вечном. Принимать дары, забывая о дарителе, есть черная неблагодарность, и как раз в этом грехе повинна большая часть нынешнего человечества. Никогда еще не бывало в истории, чтобы Бога столь рьяно обсуждали – и в то же время пренебрегали Им. Поисками Бога занята наука, с каждым днем она к Нему все ближе. Но Церковь остается в стороне, упорно отказывается выглянуть, фигурально выражаясь, из-за частокола условностей. Я знаю, – кардинал помедлил, – что могу говорить с вами прямо, ведь вы считаетесь человеком свободомыслящим. Однако я не уверен, так ли на самом деле свободна ваша мысль, как вы себе воображаете.
Аббат передернул плечами.
– Я ничего такого не воображаю, – беспечно бросил он. – Это за меня нынче воображают, ибо воображение есть джинн, который на лету хватает за волосы некую иллюзорную Реальность и заставляет ее осветить изумленный мир своим лучезарным ликом!
– Недурная метафора, – улыбнулась Анжела.
– Еще бы! Пожалуй, она сделала бы честь самому Полю Верлену [54], слишком вдохновенному, чтобы соблюдать чистоту – как телесную, так и духовную. И почему я не поэт? Увы, факты нынче перевешивают воображение, и нет смысла изощряться, воспевая в сонете чело возлюбленной. Сейчас литератор мечет громы и молнии – иначе не выразить, сколь дивны открытия нашего века. Этак скоро станет возможным отсюда отправить послание в Лондон прямо по воздуху, без проводов и прочих материальных средств связи. Что дальше? Мой лондонский адресат явится мне, отраженный пространством, в ту самую минуту, когда получит мое письмо? Я этого не исключаю; более того, я настолько доволен волшебными дарами прогресса, что просто не имею времени, да и желания, размышлять о каких-то там иных мирах. Для меня реален один только наш мир.
– Вы не правы, Верньо; о, как вы не правы! – молвил кардинал. – Лично я в научных открытиях, в самом факте, что человеку даются в пользование невидимые силы, вижу только страшные знамения грядущих катастроф. Помните ли вы стих из Евангелия от Луки: «Силы небесные поколеблются»? Так вот они уже колеблются! Нам не сдержать натиск прогресса, однако назначение достижений науки не исчерпывается сиюминутными удобствами для наших бренных тел. Нет, эти достижения лишь доказывают на материальном уровне, что чудеса из священных текстов действительно возможны; они – научные подтверждения слов Иисуса, сказанных об «ЭТОМ поколении», точнее, о нынешнем этапе Творения. «Блаженны не видевшие и уверовавшие», – учил Христос [55]. Воистину, много было тех, кто покинул сей мир в святой надежде, веруя без доказательств; за этих блаженных нам следует радоваться, ибо они обрели покой. Но сейчас… сейчас настал век сомнений, кои язвят и умерщвляют в человеке ту его часть, что от Бога. Поэтому нам и явлены чудеса – мы ПРИНУЖДЕНЫ наблюдать их, дабы наша вера ожила. Но ведь это ужасно!
– Почему?
– Потому что мы остаемся слепы, даже когда зрим! – отвечал кардинал Бонпре. – Себялюбие, разросшееся в нас до немыслимых пределов, застит истинный свет каждого нового открытия. Изумительные достижения науки мы ценим лишь за их практическую пользу для нас и для нашей крошечной планеты, но не осознаем, что они – всего-навсего отражения Истины. Возьмите, например, забаву, именуемую «биографом» [56]; на экране быстро сменяют друг друга сцены из жизни. Что это, если не намек: мол, каждый эпизод в жизни каждого человека вот так же прокручивается ГДЕ-ТО ВО ВСЕЛЕННОЙ, перед неким ЗРИТЕЛЕМ. Да! Должен быть Некто, заинтересованный нашими судьбами, в противном случае нам не дали бы шанса демонстрировать эти жалкие сценки здесь, на земле. Ибо ничто не возникает без ПРИЧИНЫ. Или возьмите беспроводной телеграф; разве это не предостережение нам, разве не напоминание, что Господь все видит и слышит? Притом же вспомним пророчество Христа: «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы». И еще: «Что вы сказали в темноте, то услышится во свете» [57]. Эти слова внушают трепет, настолько они справедливы в отношении последних триумфальных достижений науки.
В знак удивления и несогласия Верньо вскинул брови.
– ТРИЖДЫ СВЯТОЙ Феликс! – проговорил он. – Уж не в мистицизм ли вас занесло? Вы и правда стали одним из тех сомнительных типов, которые тщатся примирить науку и Церковь?
– Молчите! – воскликнул кардинал, для большей убедительности вскидывая руку. – Наука сама есть Церковь; по крайней мере, должна быть! Ибо наука – это Истина, а Истина – это Господь! Во лжи не найти и следов Господа, а Церковь давно оболгала бы нашего Божественного Искупителя, если бы Его слова каждый день не приобретали новый смысл и новая порция священных доказательств не была бы получаема теми, кто имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать!
Феликс Бонпре увлекся, даже, похоже, забылся; его бледные щеки горели, глаза сверкали. Совокупный эффект от речей, интонаций, жестов потряс аббата Верньо, ошеломил Анжелу. Никогда еще при ней дядя не высказывался столь резко. У Анжелы защемило сердце: да может ли, думала она, кардинал, слуга Римско-католической церкви, позволять себе такие вольности в речах? С тревогой она покосилась на аббата, но обнаружила, что тот лишь улыбается, слушая дядю Феликса.
– Вы, чего доброго, и в Ватикане примерно так выскажетесь… – начал было аббат Верньо.
Кардинал тотчас остыл; вопрошающий, едва ли не циничный взор аббата он встретил, уже вполне владея эмоциями.
– Да, в Ватикане я подниму многие темы, и эта конкретная, вероятно, будет среди них.
– Что ж…
Впрочем, договорить аббату не удалось, ибо Мануэль вошел в гостиную и встал подле кардинала. Аббат Верньо оглядел мальчика с ног до головы; удивление, если даже не восторг, читалось в его глазах.
– Кто бы это мог быть? Не иначе ваш новый аколит?
– Нет, – отвечал кардинал Бонпре, задумчиво и любовно глядя в чистое лицо. – Это юный последователь Господа нашего, я же дерзнул предложить ему свою защиту. Никто не лишит меня этого права, ибо сей отрок –
