Гарусный платок - Алексей Васильевич Зверев
– Езжай, не оглядывайся, там тебя поджидают.
Гневышев помахал и ему и все следил за машинами и людьми, возвращающимися с передовой, и, потрогав Трунова за локоть, сказал:
– Так бы вот ранило, и хорошо.
– Хорошо бы, да, – сказал и Трунов.
– Нет, скажи, лейтенант, – насупив брови и блуждая глазами, спросил Гневышев. – Как это понять: жили люди, землю пахали, кормились, рожали детишек – и бах, давай резать друг друга. А? Это зачем кормились, зачем рожали?
– А если это враг? – спросил Трунов. – Если он придет да семью твою прирежет?
Трунов понимал, что разговор такой не ко времени и не к месту. И разговор этот с Гневышевым должен тоже погаснуть. Но солдат поправил за спиной карабин и продолжал:
– Но я же ведь не о том. Я о том – что же такое война? Отчего сила такая за этим словом? Может, эта волынка вся по глупости чьей-нибудь? По ничтожеству. Мы тут воюем, а миру-то в большую и в малую сторону конца нет. Мы над муравьями смеемся – дерутся, грызутся, зачем им грызться? А кто-то из того большого миру над нами потешается: глядите, ползут в каких-то железных скорлупках, дымок пускают, соринки щекотливые в воздух пыряют, руку подставил этот великан, а в нее соринки тычутся, то есть страшные снаряды. И ему это муравьиная драка, не боле: вишь, копошатся, вишь, грызутся дураки, только мы, великаны, делаем умное дело. Так они думают о себе и забывают, что над ними есть еще больший мир.
– Ну, повез, – сказал лейтенант и отмахнулся, но и себя прихватил на том, что и он думал так, думал о большом и малом мире. В пламени-то вселенной, в огнях бесконечных сколь червячно и ничтожно это дело – война. Почему люди вместо войны не найдут то главное, что сделало бы прекраснее трагически малое время жизни, равное мгновению? В каком-то храме бы пребывать, какие-то свечи зажигать, да вот она, свечка-то Гневышева. И при свете их твердить – люблю, люблю, люблю. И любить бы трепетно, высоко, божественно, пить бы этот нектар мгновения, парить бы в радостях, мотылек земли, человек.
4
А над Труновым, как и над всеми солдатами и офицерами полка, висело одно слово – прорыв, переданное старшим начальством батарейным и взводным командирам, а от них уже перешедшее к солдатам. Он, далеко еще не военный человек, рисовал, как эта махина из машин и орудий, полков и дивизионов, служб разведки и связи, называемая механизированным корпусом, затягивается головой своей в узкую горловину прорыва, проталкивается плечами, отмахивается руками от наскоков таких же полков и батарей. В массе туловища ее подтягиваются сейчас и они своим отдельным минометным полком, своей батареей по этим пологим холмам к страшной горловине. Гигантский уж корпуса протолкнется весь на клочок земли, называемый плацдармом, и свернется кольцами, тугими узлами, которые не развязать никому, только разве разрежут его на части. Вереницы машин с пушками, минометами, с ящиками снарядов и мин, с пузатыми телами цистерн тянутся на холмы и скатываются с них, и ничто их не остановит, и была в этом потоке предательски странной неожиданная остановка машины Трунова. С машины разом поспрыгивали солдаты и забегали, засуетились в наступающей темноте.
– В чем дело? – спросил Трунов шофера, который видел спасение в отчаянном кручении заводной ручки. – Ты заведешь наконец ее?
– Подъемчик не взяла, – жаловался на машину шофер Протасов. Где-то спешно он кончил курсы и так плохо знал дело, что порой Трунов отталкивал его от машины и сам искал неисправность, а взвод помогал советами. Слева и справа обходили их задние машины, а ихняя не заводилась и отставала от батареи.
– Бензин-то есть у тебя? – спросил шофера Гневышев, тот отгрызнулся и от него.
– Да брось-ка ты с бензином. Его больше чем полбака. Мало? Да?
– Мало, – настаивал Гневышев, – я говорю, у тебя есть ли запасный бензин?
– Ну, есть. Ну, вон полбочки на машине. Ну, чего тебе надо? – раздраженно кричал шофер и ковырялся в свечах.
– Да как же мало, если он говорит, что полбака? – не понимал Гневышева и Трунов.
– Потому и мало, что машина стоит в горе, бензин-то и слился назад. Bо-oт, – протянул он последнее слово.
– Черт-те, правда, однако. А ну, попробуем долить, – почесал затылок шофер. Шлангом он спустил топливо из бочки, крутнул ручкой, и машина завелась.
Ни Трунову, ни другим молодым солдатам не пришла в головы такая простая мысль – пополнить бак бензином, а этот немолодой и малообразованный человек додумался. Когда поехали тихо, Трунов выскочил из кабины и, шагая сзади машины, спросил:
– Видно, случалось, Гневышев, такое?
– Случалось, – растянул солдат снисходительно.
– Где же случалось?
Гневышев ответил не сразу:
– А где, как не на фронте.
5
В стороне, где всходила луна, слышалось уже погромыхивание боя, затянувшегося на ночь. Свет не так уж далеких ракет брезжил и трепетал над зубцами леса. Гнетущее, покусывающее состояние охватывало Трунова при мысли, что они уже на куске земли, который измеряется километрами и который называется холодным и пугающим словом – плацдарм. Не одни же они тут, вон сколько техники проперло через горловину, но тьма скрыла все, батарея нырнула в неглубокий распадок – и как похоронила себя. Машины, отфыркав, успокоились в тени рытвин и кустарников, и остались тускло посверкивать едва освещаемые луной стволы минометов, плиты и лафеты. Какое-то тихое копошение проглядывалось и слышалось по фронту батареи, справа и слева ее. Бубукали голоса; чьи-то ноги приплясывали вокруг устанавливаемых опорных плит, вырастали и вырастали едва видимые холмы глины, и где-то в утробе земли лязгали о камни лопаты. Все торопилось укрыться от наливающегося света луны. С левого фланга, обходя щели и неровности, шел человек, и по маленькой фигуре, по вольной шатучей походке и по сутулящимся плечам нетрудно было узнать комбата Рубакова. Он подошел к Трунову, пошатался еще, словно унимал свою походку, и спросил:
– Как? Окопался уже?
– Заканчиваю, – ответил Трунов.
С приглушенно выраженной досадой, с болью даже, с нажимом на главном слове комбат сказал:
– Лопат мало. Лопат, а? Есть «студебекеры». Мин в достатке. Лопат, этой ерунды, нет.
– И табаку, – добавил полушутливо Трунов.
– Ну, это полбеды. А вот лопаты – да, – сказал Рубаков и закачался в шаге, и, как тень его размылась, Трунов подумал: «Славный мужичок. Отчего мне становится хорошо при встрече с ним?»
Во взводе его всех энергичнее работал Гневышев. Сноровисто и неторопливо он выметывал из щели землю лопату за лопатой, хакая и, должно
