Мудрый Энгельберт - Яромир Йон
— К чему это? — снисходительно, материнским тоном отозвалась Вики, когда в один тягостный вечер в начале ноября Ченек попросил у нее прощения. — Зачем ты вспоминаешь о плохом? Прошлого нет! Его надо зачеркнуть! У каждого из нас есть свои интересы — ты занят работой, я самообразованием. Вечером можно обсудить общие дела, их вполне достаточно. Правильно, лесничок?
Вот каким образом, в какой странной связи впервые за долгое время вновь прозвучало ласковое имя, которое дали ему некогда в семье Масопустов.
Однако произнесено оно было с покровительственной интонацией, кем-то, кто взирает на все сверху вниз.
В измученном мозгу Ченека будущее все еще рисовалось грядою гор под черными грозовыми тучами. Он испытывал страх. Не знал, как защитить свое дело, как отстоять свое существование.
Вики же была далека от всяческих тревог; она грезила о приключениях.
Поскольку в разговоре обычно присутствует цель, желание что-то выяснить, оба — Вики и Ченек — стали скрывать свои истинные мысли.
Затем пришел день, когда яркий лучик пробился сквозь толщу облаков и лицо Ченека просветлело: «Ребенок! Пусть Вики родит от меня ребенка!»
Но едва его воображение принялось ткать ситчик с веселым рисунком, как он тут же разорвал сотканное на мелкие клочья и забросил в кучу бесполезного хлама. Одна мысль, что она может забеременеть, приводила Вики в неописуемый ужас.
О, лесники умеют по многу лет ожидать плодов своего труда.
Он наберется терпения.
К служебным, семейным и денежным затруднениям Ченека прибавились хлопоты, связанные с братом.
Пан Богумил Энгельберт, составивший себе состояние откормом скота на сало, поместил жену в литомышльскую больницу. Вела хозяйство и заботилась о маленьком Михале не очень-то добропорядочная служанка. Сам Богумил просиживал за картами, за вином и коньяком.
— Э-э, тебе-то какая нужда… Э-э, занимайся своими делами, черт побери!
Ченек перевез в Гержманице из разрушающегося Богумилова дома несколько предметов мебели, оставшейся после родителей, немного книг, принадлежавших отцу, Бедржиху, и отправился в Литомышль.
Он посидел у постели впавшей в беспамятство, истерзанной раком женщины. Она икала.
— Я — Ченек! Вы узнаете меня?
В устремленных на него мутных глазах ничего не отразилось. Только губы дрогнули, точно хотели что-то выговорить, но не смогли.
Он взял ее костлявую, натруженную руку. Подержал в ладони кончики мертвой ветки, торчащей из рукава обтрепанного больничного халата. На обнаженных местах у локтей, на крохотных бугорках мускулов, желтых от смазывания йодом, чернели пятнышки — следы от инъекций.
— Часа через два… — сказал врач. — Но раз уж вы здесь, пан лесничий, то не посмотрели бы мой ланкастер? Что-то со спусковым крючком — при выстреле сильно отдает в плечо…
Ченек отправил брату телеграмму. Приехав домой, в Гержманице, получил сообщение, что невестка скончалась.
— Вики, ты не хотела бы поехать со мной на похороны?
— Не представляю, что мне там делать. Это ведь твои родственники.
Мела метель. Они с братом Богумилом шли за катафалком. Маленький Михал устал, у него болели ножки. Ченек взял его на руки.
Оркестр из шести льготецких музыкантов играл похоронный марш.
Стоял полупьяный, багроволицый Богумил, потомок Стракошей, на альбрехтицком кладбище возле могил своих родителей, твердо зная, что поглядывающие сейчас на него люди явно предпочитали, чтобы помер он, а не его жена, мученица. Он стоял, самоуверенно выпрямившись, тупо озираясь, а когда опускавшийся в могилу на лямках гроб опасно накренился, накричал на могильщика и его помощников.
Священник повернулся к нему боком. Отслужил панихиду, поклонился всем, а Богумилу даже руки не подал.
Люди расходились в молчании. Сестра покойной вела под руку старенькую мать.
— Ступайте в трактир, помяните! Я заплачу! — крикнул им вслед Богумил.
Ченек возвращался домой в тревоге, не случилось ли там чего в его отсутствие.
Некоторые умудренные жизнью люди считают, что агония любви и привязанности страшнее, нежели маразматический распад плоти со всеми его неаппетитными подробностями.
Жалкие и позорные поступки мы наблюдаем нередко, но грубая суть их почти не задевает нашего сознания, если за ними просматривается любовь, которая обладает извечным даром презреть человеческие несовершенства.
Однако же горе ангелу, обернувшемуся демоном! Горе тому, кто сочетает в себе противоречивые свойства: красивую наружность с душевной низостью, любовь с ненавистью разъяренной змеи.
Молчание — самый длинный лот, опущенный в глубины презрения.
Но и произнося что-то, не даешь себе труда взглянуть на собеседника.
Ведешь беспредметный разговор.
При хорошей погоде уверяешь, что на улице чудесно. Когда барометр покажет, что давление падает, сочти своим долгом заявить: «Сегодня день будет еще неплохой, но завтра, пожалуй, соберется дождь».
Тот, к кому обращены твои слова, ответит или промолчит.
Ничего не случилось. Слава богу!
Через минуту голос отзовется: «Вот жалость! А ведь хорошая осень стояла!»
«И в самом деле!» — ответишь ты. Приличия, считай, вполне соблюдены.
У мужа есть возможность набросить на плечи плащ неотложных дел и выйти из комнаты. У жены — сесть к окну и предаться разглядыванию картин, нарисованных волшебником сердцем.
Томимая желанием, Вики пришла около полуночи в мастерскую-чуланчик Ченека, легла рядом с ним и разрыдалась.
— Чено, Чено… Я же ничего плохого тебе не сделала… Я ведь не обидела тебя… Ответь, ну ответь мне… Давай все скажем друг другу, Чено!
— Ты не обидела меня, — возразил он, погладив ее по голове.
— Ну почему ты такой, Чено? Почему избегаешь меня?
— Ах ты глупышка! — приласкал он ее. — Поверь, если бы у нас был сын, я бы запретил ему работать в лесничестве. Мне не хочется обременять тебя своими неприятностями. Свою горькую чашу я выпиваю в сторонке, а тебе не даю даже пригубить…
— Ты, видно, уже не любишь меня?
— Я люблю тебя, — немного помолчав, ответил он. — Я люблю Вики, которую увидел прошлой весной в саду, сидящей в шезлонге, с Бобиком у ног, одинокую
