Дом мамы Пондо - Астер Беркхоф
Пастухи говорили мне, что дети боятся изгнанников, одетых в грязные лохмотья. Бродяг с тонкими, как палки, ногами, которые, замерев от страха, — но дети об этом не догадываются, — смотрят на дома и людей.
Мы отстали от каравана и продолжали свой путь вдвоем. Примерно через неделю вдали на горизонте показалось белое пятно. Оно постепенно росло и превратилось в огромную белую крепость. Мы приближались к Блесбокскому оазису. Высокие зубчатые стены форта, словно мираж, вырисовывались на фоне голубого неба и желто-коричневого песка. Посреди безбрежной пустыни, подступавшей к самым стенам форта, крепость казалась сказочным замком. Чем ближе мы подходили к оазису, тем старик становился беспокойнее. Он несколько раз повторил, что долго находиться в оазисе запрещено, и мы в нем не задержимся.
Миновав высокие сводчатые ворота, мы вступили в оазис. Я был поражен, увидев, как он велик и райски прекрасен. Прохладный воздух благоухал ароматом, кроны финиковых пальм были так густы, что сквозь них едва пробивались солнечные лучи. Среди зеленых листьев рдели оранжевые грозди фиников. Кругом росла мимоза, фиговые и гранатовые деревья. У ног бежал ручей, и сквозь зеленоватую прозрачную воду просвечивало каменистое дно, где плавали рыбки.
На ячменных полях, окруженных каналами и плотинами, били фонтанчики, работали люди, одетые в белоснежные одежды. За укрепленными воротами начиналась деревня, где нарядные женщины с кувшинами на голове шли по воду.
Посреди деревни теснилось множество лавчонок, дальше во все стороны разбегались переулки с небольшими фермами и убогими глиняными домишками, которые составляли резкий контраст с окружавшей их пышной природой.
— Я знаю хорошее местечко, где можно отдохнуть, — сказал старик. — Видишь вон тот переулок? В конце его есть пустырь, огороженный каменным забором. Когда-то там была ферма. Теперь от нее осталась одна полуразрушенная конюшня. Я в ней несколько раз ночевал.
Мы пробрались в конюшню, вычистили стойло в углу, и старик отправился на базар. Вскоре он вернулся с мешочком кофе, древесным углем и спичками.
Когда я спросил, почему он не взял меня с собой, он сначала промолчал, а потом объяснил, что купить что-нибудь на базаре не так просто потому, что торговцы не любят изгнанников. И добавил немного погодя, что дети тоже к нам недружелюбны.
— Но не стоит беспокоиться, — сказал он мягко, — этот оазис не место для нас. Жители боятся солдат и полицейских и потому так плохо к нам относятся. Но в пустыне и в маленьких оазисах — все совсем по-другому. Не думай об этом… Завтра утром мы пойдем в форт. Ты отметишься у коменданта, получим свои деньги и снова уйдем в пустыню.
Проснувшись на следующее утро, я почувствовал запах кофе. Старик уже развел около конюшни костер и поставил на огонь кувшин с молоком.
— Уголь я приберег, — бодро сказал он. — Лучше взять его в пустыню.
Пока мы пили кофе, неподалеку собралась стайка детворы. Они с любопытством смотрели на нас, но появилась женщина и увела их. Мы слышали, как она бранила их за углом.
Потом в переулок заглянули несколько мужчин. Постояли на перекрестке, разглядывая нас, и ушли, не сказав ни слова. Вслед за ними появились двое мальчишек. Они подошли совсем близко, бросили в нас по горсти ослиного помета и убежали.
Старик поспешно сказал:
— Известное дело, дети. Они видят, как к нам относятся взрослые, и подражают им, не понимая, что делают. Пойдем. Надо поскорее закончить все дела и уйти отсюда.
По дороге к форту старик беспокойно проговорил:
— Хорошо бы не попасть на глаза комиссару Дерксену.
— Комиссару Дерксену?
— Это начальник местной полиции. Он очень злой человек. Наверно, потому, что пытается выдать себя за белого, а сам мулат. Глядя на него, действительно подумаешь, что он белый, но по документам он мулат. Это-то его и озлобило. Он говорит, что в его жилах не больше сотой доли негритянской крови и что она есть почти у каждого бура. Однако он не получает очередного повышения, и его жалованье гораздо меньше, чем могло бы быть.
Мы вышли на территорию крепости. Она представляла собой квадратную площадь, окруженную белыми зданиями с решетчатыми окнами. Повсюду ходили солдаты.
Возле одной крепостной стены выстроился ряд грузовиков и «джипов», возле другой — за колючей проволокой — стоял небольшой самолет.
— Вон та дверь, — сказал старик. — Постучи и входи, не дожидаясь ответа. И не нужно ничего говорить. Отдай только свой паспорт. Я подожду за углом.
Я сделал, как он сказал, и очутился в небольшой комнате. За столом друг против друга сидели два сержанта и что-то писали. Один из них взял мой паспорт и поднял голову, чтобы взглянуть на меня. Затем он встал и сказал, чтобы я следовал за ним.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж, и сержант показал мне на открытую дверь. Я вошел в нее и очутился в абсолютно пустой комнате. В ней не было ни стульев, ни скамеек, только голые стены.
Пока я стоял там и ждал, в дверь дважды заглядывали. Сначала это был мулат в белом костюме, потом солдат-африканец. Наконец за мной пришел черный служащий. Он сказал:
— Если тебе придется отвечать на вопросы, говори «господин комендант».
Мы долго шли по длинному мрачному коридору, время от времени освещаемому яркими лучами света, проникавшего через отверстия в потолке. Наконец мы оказались в комнате, такой же пыльной и пустой, как коридор, и я увидел уже знакомого мне мулата в белом костюме и двух черных служащих. Они писали. Мулат сидел за большим письменным столом. У черных служащих столы были поменьше.
Потом меня повели дальше, и, когда я вошел в высокую белую дверь, мне показалось, что я вдруг очутился во дворце. Передо мной был огромный зал ослепительной чистоты, с прекрасной мебелью красного дерева, на которой стояли букеты цветов. На полу лежал богатый ковер, стены украшали гобелены, под потолком висели две сверкающие люстры. За огромными стеклянными дверями виднелся сад с клумбами и цветущим кустарником, обнесенный стеной. Воздух в зале был прохладен и чист.
Возле дверей в сад, за массивным столом с позолоченным письменным прибором, сидел одетый в светлый костюм человек лет пятидесяти. На нем были очки в золотой оправе.
