Зеркало сердца - Ляман Сархадовна Багирова
Роман помнил, как при словах «Решил подавать на актёрский» в комнате воцарилась нехорошая тишина. И всё. Отец, всю жизнь после войны проработавший на заводе холодильных установок, отложил газету и долго смотрел на сына поверх очков, мама, посвятившая себя дому, замерла с кастрюлей горячей картошки в руках. Потом отец пожевал губами и произнёс:
— Актёрский так актёрский. Тебе жить. Неси, мать, свою рябиновку. Отметим рождение первого артиста в нашем роду. Как-никак к искусству приобщаться будем.
— Брюмсс! — с недовольным звуком шмякнулся с буфета кот Лувр. Он считал себя главным его хранителем и не любил, когда неожиданно открывали дверцу.
— Гляди-ка, — насмешливо проронил отец, — Лувр тоже в экстазе от твоего решения.
— Хватит! — мать со стуком поставила кастрюлю на стол. — Давайте, наконец, обедать, артисты!
Так Бинкин стал студентом актёрского факультета. А потом Лурджевым. Правда, псевдоним на удачу особого эффекта не принёс. Ему было давно за сорок, родители умерли, вслед за ними загадочно и навсегда исчез Лувр, своей семьи не было, а он так и продолжал выходить на вторых или в детских ролях. Смешно сказать: престарелая Душа Пса[16] в мохнатом костюме и осенней тоской в глазах. И никого твоя тоска не интересует: изволь прыгать на задних лапах и искать Синюю птицу. А где она? Улетела. А может, и не было её никогда, твоей птицы счастья?…
Нет, конечно, и ему перепадало от утех жизни, и милые дамы порой задерживались в его квартире или гримёрке, но не в жизни. Всё было как-то легко, пусто и грустно. Иногда Лурджеву казалось, что существование его лучше всего выражала кукушка в настенных часах. Каждый час она выскакивала из домика с издевательской песенкой: «Ах, майн либер Августин! Всё прошло, всё». Лурджев втайне желал, чтобы часы испортились, тогда их можно было бы выбросить с лёгким сердцем. А просто так расправиться с трофейными, привезёнными отцом часами, рука не поднималась. Оставалось только мечтать, чтобы их временной бег застыл навсегда.
В день икс он с замирающим сердцем подошёл к доске объявлений. На ней под беспощадным стеклом белел бумагой и чернел буквами высочайший рескрипт: список счастливцев, нет, небожителей, едущих на гастроли. Лурджева в списке небожителей не было.
О, высокие берега Эллады, о, ласковое Эгейское море, о, колыбель античности, прощайте, прощайте, прощайте! Нога Лурджева никогда не ступит на греческую землю, грудь никогда не наполнится дыханием оливковых рощ и лавровых ветвей, руки не прикоснутся к камням Парфенона. Жалкий шут, фигляр, возомнивший себя актёром, ты останешься здесь и будешь довольствоваться отражённым светом мечты — рассказами счастливцев о Греции. А они, сродни олимпийским богам, будут снисходительно взирать на тебя и лениво вещать о счастье, которого ты не изведал. Боги, почему вы так жестоки?… Разве о счастье можно говорить лениво?
Хорошо, что сегодня нет спектакля. Лурджев медленно спускался по лестнице. Навстречу летел Уматов — молодой актёр, служивший в театре не более пяти лет. Он посторонился, уступая дорогу.
— Ты едешь на гастроли? — спросил его Роман, хотя уже прочёл ответ в ликующих глазах.
— Да! Везут «Белое облако Чингисхана»[17], я играю там Джамуху, соратника Чингисхана.
— Что ещё? — равнодушно спросил Лурджев.
— «Хитроумную влюбленную»[18] и композицию по Грину. «Алые паруса», «Бегущую по волнам», «Фанданго». Решили, что морская романтика для Греции самое то.
Лурджев не был занят ни в одном из спектаклей. На душе вдруг стало легко и холодно.
— Поздравляю, — беспечно сказал он.
Уматов просиял и запрыгал дальше.
Роман бродил по городу почти до темноты. В доме было тихо и темно, когда он вернулся. Вкрадчиво тикали часы, зловредная кукушка, недавно возвестившая о том, что «всё прошло, всё», теперь уснула на час. Ужинать не хотелось. Лурджев лениво пощелкал пультом от телевизора, плеснул себе водки, попытался послушать музыку, но понял, что хочет только одного — спать.
А наутро солнце плескалось в пыльные окна, скакало сумасшедшими зайчиками по выцветшим голубым обоям. Асфальт стянуло тонким льдом, солнце играло в его гранях, и казалось, что под ноги бросили горсть самоцветов.
У входа в театральный буфет Лурджев встретил артиста Д. Тот был загадочен, как блоковская незнакомка, но пахло от него не «духами и туманами», а копчёной скумбрией и луком.
— Привет! Поздравляю, — хлопнул он Лурджева по плечу.
— С чем? — удивился Лурджев.
— Брось! Будто не знаешь. Ну, что, готовишься увидеть сиртаки и пробовать цацики?[19]
— Да что случилось?
Тут в буфет вошло ещё несколько человек, и общий их вид напоминал двуликого бога Януса: одни лица (их было немного) удивлённо и радостно улыбались, другие (их было гораздо больше) искренне недоумевали.
— Правда, не знаешь? — изумился Д. — Ты едешь в Грецию! В последний момент главреж заменил Грина на «Лису и виноград».[20] Сказал, что это точно грекам понравится. Так что готовься произносить «Ксанф, выпей море!»[21]
— Так роль Агностоса почти без слов, несколько реплик всего, — ахнул Лурджев.
— Старик, — философски изрёк Д. и взял Лурджева под локоть, — хочешь, дам совет? Бесплатный, ибо мы друзья, — хохотнул он и мельком взглянул на себя в зеркале буфета: «хорош- не хорош?». — Подойди к зеркалу (можно дома) и спроси себя: «Я хочу в Грецию?», и, если ответишь «да», тебе будет всё равно, сколько слов в твоей роли. Хоть вообще немая!
«А ведь он прав! — сверкнуло в мозгу. — Две недели я мучился в догадках и надеждах: возьмут- не возьмут, вчера еле волочил ноги от огорчения, а сегодня… Нет, чтобы радоваться — фордыбачу. Роль ему, видите ли, не та, гордец несчастный…»
Но тут набежал первый лик Януса с радостными поздравлениями-восклицаниями. Второй лик подошёл чинно и вежливо поздравил Лурджева с предстоящей поездкой. Новость наконец-то пронизала его: его берут, о нём вспомнили, он едет! Блаженные берега Эллады, я всё-таки увижу вас, я опущу свои ладони в Эгейское море, я привезу его шум в перламутровой раковине и долгими зимними вечерами буду слушать его, как самую дивную музыку в мире. И ради этого я выйду в почти немой роли, я сделаю из неё драгоценность, она не затеряется на фоне главных ролей. Кстати, какой состав занят? Эзоп — бессменный народный Ф. А кто Клея, Ксанф?[22] Хотелось бы знать, чтобы точно выстроить рисунок роли.
— Лурджев! — краснощёкая помреж Майя чуть не сбила его с ног. — Как хорошо, я вас нашла. Вас главреж к себе требует. Срочно!
Двуликий Янус в мгновение ока превратился
