Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин
Загудели холодильники, ожили телевизоры и радиоприемники, включились погасшие среди ночи люстры, светильники и лампочки – уже не нужные со своим глупым неуверенным светом.
Невозможные двери исчезли.
Орудия дикого бога перестали быть.
116
– Пацаны?.. – Пух ошалело оглядывался, потирая ушибленное дверью плечо.
Квартира Сухомлиных выглядела так, словно в ней разорвалась граната: разгромленная мебель в прихожей, висящая на одной петле железная входная дверь, перевернутый кухонный стол, осколки посуды, грязные следы, пятна крови…
– Пацаны?! Вы где?! Что с вами?! – закричал Аркаша.
Он тер глаза, засыпанные известкой, и лихорадочно пытался проморгаться. Всё плыло, двоилось. Заливавшее квартиру солнце заставляло щуриться и кривиться. Посреди коридора лежало чье-то тело.
– Блять, Пухан, не ори, голова трещит, – сказало тело.
Витя попытался встать, охнул, снова повалился на спину, треснувшись затылком о пол.
Остался лежать, бессильно раскинув руки и глядя в потолок.
Ножевая рана на его груди была неглубокой, но выглядела жутко: горизонтальный порез с разлезшимися краями, в комьях запекшейся крови.
Пух продрал-таки глаза. Встретился взглядом с Шаманом, сидевшим в кухне на единственной уцелевшей табуретке.
Сашина правая рука висела плетью, истыканная глубокими проколами. Пальцы скрючились, не в силах больше до конца разжаться.
– Новенького нет, – тихо сказал Саша.
Пух заглянул в открытую дверь ванной комнаты, обернулся к Шаману, собирался было что-то спросить, – но понял, что слова больше не нужны.
Поднял Витю, прислонил его спиной к стене.
Сам опустился рядом.
Крюгер дрожал от уже не сдерживаемых слез, капавших на чудом державшиеся на нем лохмотья футболки.
В гостиной вдруг громко щелкнул и зажужжал видеомагнитофон: включилась модная функция автоперемотки кассеты на начало.
– Как мы дальше-то?.. – выдавил Витя сквозь всхлипывания.
Поднял глаза на Шамана: тот молча смотрел перед собой пустыми глазами.
Пух услышал свой голос:
– Дальше мы сами.
Послесловие
Это было одновременно очень просто – и очень сложно.
Просто – потому что эта история рассказывала мне себя сама, неслась вперед, разгоняясь: глава за главой, сцена за сценой, диалог за диалогом.
Сложно – по той же причине. Я проваливался в мир (почти не) выдуманных южных девяностых, цеплялся за цвета, запахи, опыты, локации; с трудом выныривал потом обратно на поверхность.
Я долго не мог попрощаться со своими персонажами, всё это время понимая неотвратимость и необходимость этого прощания.
Некоторое время мне казалось, что первая книга «Последнего дня лета» так и останется единственной. Логика была такой: снова вызывать демона? Чтобы что? Снова погрузиться в упомянутые выше цвета, опыты и локации? Нет, я мог бы написать в таком формате еще сотни, если не тысячи страниц, но, во-первых, у меня не было истории – точнее, не было истории лучше, чем оригинальная. А во-вторых, Стивен Кинг (кто же еще!) в предисловии к недавнему сборнику рассказов «The End of the World as We Know It» употребил выражение «author's self-indulgence». Он рассказывал о первом (позднее опубликованном, и, кстати, великолепном) тысячестраничном драфте своего романа «Противостояние»: для первого издания он решил сократить текст почти на треть, чтобы слишком сильно не баловать себя как писателя.
Это, наверное, странно звучит, но очень мощно резонирует с моим ощущением. После того, как в «Последнем дне лета» была поставлена последняя точка, мне не хотелось слишком сильно себя баловать.
Потом произошли две вещи.
Первая: мне на глаза попался график активности серийных убийц по всему миру. Эта активность резко вырастает в начале девяностых, достигает своего пика в 1994 году, после чего так же резко спадает до незначительных величин. Если не верите, найдите его в интернете сами. Объяснить этот всплеск рациональными вещами трудно, но мне этого делать было и не нужно.
Вторая вещь: увидев график, я вдруг вспомнил, что в начале-середине девяностых только в Ростове-на-Дону и его окрестностях были задержаны тридцать семь серийных убийц, и это не считая Чикатило. Число их доказанных жертв исчисляется сотнями. Это вполне открытая информация, которую вы тоже можете проверить самостоятельно по ключевым словам «Ростов», «маньяки» и «треугольник смерти».
(Одной из сторон этого треугольника был Зеленый остров.)
Я вспомнил про график.
Я подумал: а сколько маньяков еще не было поймано? А сколько их жертв осталось неопознанными?..
Я подумал, что пути героев «Последнего дня» и спавшего под курганами разошлись как раз накануне абсолютного исторического пика серийных убийств.
И я сразу понял, что не смогу не рассказать (вам и самому себе) историю, которая сложилась из двух почти случайных интернет-ссылок, как адская шкатулка в известном произведении.
Я осознал, что эта история будет намного темнее и страшнее, чем первая книга.
К этому моменту пути назад у меня уже не было. Книга унесла меня из обжитого поджанра «small town horror» в куда более лютый и негостеприимный поджанр «cosmic horror», где по определению не бывает хеппи-эндов.
Интерпретировать написанное самим собой – последнее дело, но не могу удержаться от одного ретроспективного наблюдения.
Первый «Последний день лета» – о том, как заканчивается детство. Это всегда горько и жутковато, но, как правило, освещено надеждой на завтра.
Второй «Последний день лета» – о том, как начинается взрослая жизнь. Это тоже всегда горько и жутковато, только вместо надежды появляется другое, более трезвое понимание: крылатые качели свой разбег – закончили.
«Дальше – сами».
Третьего «Последнего дня лета» совершенно точно не будет – эта история рассказана, дальше будут другие. Про другое время, других людей и других чудовищ.
Еще несколько заметок на прощание.
Поначалу мне казалось, что это будет очень объемная книга. Трагикомическая радикализация Натана Борисовича Худородова, столкновение Лехи Шаманова с новой экономической реальностью, предпринимательские опыты и разбитое сердце старшего Сухомлина, бесконечный кошмар интерната, – это как минимум четыре отдельных тома, даже если вынести за скобки хоррор-уровень повествования.
А потом вдруг выяснилось, что приближающийся дикий бог обгладывает эти нарративы, сметает их с дороги своей мощью, готовится сожрать и кооператоров, и основателей мелких реваншистских партий, и жертв финансовых пирамид, и сирот, и жульбано́в, и всё, что тогда казалось вечным, но совсем скоро забылось. Я не смог, не захотел и никому не советую спорить с историей (обойдемся здесь без уточнения смысла этого слова).
Еще: как, надеюсь, вам стало очевидно из прочитанного, во второй книге меня очень занимали темы жертвенности (добровольной и не очень) и метаморфозы (тоже добровольной и не очень).
И еще: я очень хорошо помню, как в раннем детстве, непривычно долгой зимней ночью, вдруг иррационально испугался, что утро никогда не наступит. Как оказалось, этот
