Точка опоры. Выпуск четвертый - Владимир Ольгердович Рекшан

Точка опоры. Выпуск четвертый

Владимир Рекшан

ПОКА НЕ ВЫПАЛ СНЕГ

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Один из театров, в которой обычно ставят оперы и балеты, пригласил «Канделябр» выступить у себя. То ли предполагался чей-то юбилей, то ли нет, но звали выступить перед работниками театра. А что такое «Канделябр»? Это, я вам скажу, нечто особенное.

— Мы сыграем перед накрахмаленными тенорами и седокудрыми дирижерами, — сказал Николай Гречихин, высокий, стройный шатен двадцати двух лет, и глаза его лихорадочно заблестели. — Нам предлагают принять бой по самому большому счету. Я приму его, и мы выиграем. А?

Мишка Плугов — брат Сереги и Вовки Плугова и собрат Гречихина по «Канделябру» — чихнул в ответ, кашлянул и высморкался.

— И когда? — спросил он.

— Через три дня. Я позвоню и скажу, что мы согласны.

— Позвони, конечно, — сказал Мишка, достал пипетку и бутылочку с нафтизином.

Таким образом, Гречихин согласился выступить в Оперном, а Мишка через день слег от простуды, а вместе с ним и Володя.

Тогда-то Гречихин и пригласил Леху Ставицкого сыграть вместе с ним. Пригласил он и Орехова. А Орехов — сущий громила! Длинноногий, жилистый. Спортсмен, одним словом! Но не только спортсмен, но и барабанщик приличный. Орехов и Ставицкий знали репертуар Гречихина назубок да и аккомпанировали вполне профессионально. Постоянно с Гречихиным играли братья Плуговы. На рыжих брательников молилась вся Академия художеств. Брательники молились на ритм-блюз и хад-рок, а Николай больше всего на свете хотел играть джаз.

«Ничего, — подумал Гречихин, когда Орехов расплылся в радостной улыбке, — просто я выложусь до конца. Плуговы, конечно, эффектные братья, но там будет важна музыка, и только. Вот я и выложусь».

Такой гнилой осени давно не случалось…

История о том умалчивает, почему автобус не повез «Канделябр» дальше Конюшенной. Пришлось аппаратуру тащить на плечах, благо тех, кто пролез в автобус, оказалось довольно много.

Старушка-администратор отпрянула от дверей, когда увидела вошедших Гречихина, Серегу Плугова, Орехова, Ставицкого и остальных.

Коротконогий носач с глянцевыми щеками и нагуталиненными штиблетами сбежал по лестнице вниз.

— Пожалте-пожалте, — сказал он Гречихину, смешно сутулясь и делая жест рукой в сторону лестницы. — Осторожно, — предупреждал он каждого, когда они поднимались. — Ступеньки истерлись. Как-никак почти двести пятьдесят лет! Кто только не пел здесь, не танцевал!

«Чего-то сегодня мы споем?» — подумал Гречихин.

Они оказались в широком фойе, почти зале, по обе стороны которого находились буфеты. На белых скатертях стояли фужеры и рюмки разного роста. Куверты сверкали огнями люстры, отраженными, кроме того, в огромных золоченых зеркалах, в паркете, который сверкал не хуже кувертов и зеркал. Сверкала осетрина, замшеловатые тела пирожных, одутловатые бутылки шампанского горели пробками, укутанными серебряной фольгой… Сверкало все!

Пятнадцать человек в неказистой одежде — в этих банальных теперь джинсах, свитерах, цветных рубашках, полувоенных ботинках, цыганских юбках, косынках, в россыпях бус — пятнадцать молодых архитекторов и архитектрис своим видом омрачили резную позолоту зала. Носач страстно шептал, показывая в черные провалы коридора:

— Идет торжественная часть. Готовьтесь-готовьтесь! Вот здесь… Вот сюда… Ставьте на пол, не бойтесь. У вас еще целый час. Готовьтесь.

2

…В нашем распоряжении целый час, и, значит, есть время объясниться.

Орехов и Ставицкий знали Гречихина еще по школе, Еще в седьмом классе они пробирались в актовый зал и пытались изобразить что-либо похожее на музыку. Под музыкой имелся в виду рок-н-ролл.

Кого только они не копировали тогда!

Имена звучали как-фуга!

Бил Хелли — старина Бил, толстяк с завитком волос на лысеющей голове, и Фатс Домино, и Чабби Чекер, и Литл Ричард, и — без сомнения! — дивный красавчик Элвис, противоестественный красавчик Пресли с кривой усмешкой, в золотом пиджаке, поющий хрустальным голосом «май дарлинг онли кис ми…».

Потом Гречихин, Орехов и Ставицкий вместе бредили битлами, но настоящим музыкантом стал только Гречихин. Тогда и появились братья Плуговы.

Серега играл на басе, Володя — на барабанах, Мишка — на гитаре или рояле, когда Гречихину хотелось самому поимпровизировать на шестиструнке. Кроме того, Серега на удивление лихо дул в губную гармошку. Все вышло естественно. На той репетиции, когда родилось название, Орехов и Ставицкий присутствовали как зрители.

— Надо придумать неожиданное, — сказал Николай, собрал ноты и закрыл крышку рояля. — Нужно что-то чисто городское, петербургское… Какой-нибудь «Невский проспект», «Эрмитаж». Черт знает что придумать!

— Понимаю. Может быть, «Ржавый и большой гонг»? — подал голос Серега Плугов. — Супергруппа! «Ржавый и большой гонг»! Понимаешь?

Неизвестно, кто первый сказал про «Канделябр», да это и неважно, поскольку такой рок-группы теперь нет и больше не будет. Это точно!

Все у «Канделябра» обычно получалось вот как.

Некто из какого-нибудь высшего учебного заведения, энтузиаст, преодолев все преграды, приглашал их выступить на институтском вечере. Администрация не предполагала, что здание института подвергнется таким испытаниям: толпы неистовых поклонников «Канделябра», собравшиеся со всего города, хлынут в студенческие коридоры.

Некто, пригласивший «Канделябр», будет и сам несколько растерян подобным поворотом событий.

Но на его месте потом оказывался другой, который устраивал бум в следующем учебном заведении.

Секрет бума прост. Гречихин написал сам несколько «рокешников» и слова к ним, а для той поры это, надо сказать, являлось новостью. Все пели битлов и ролингов, «Крим» и «Прокл Харум», самые умелые пытались копировать «Джезро Тал» и старались сорвать голос, подражая, трагическому тенору Немена…

3

Где-то в утробе театра слышались глухие аплодисменты.

А здесь, возле буфета, Гречихин командовал приготовлениями.

Уже установили акустику, поспешно размотали провода, пыльные змеи которых опутали стойки и усилители, светящиеся красными и зелеными огоньками передних панелей.

Гречихин раздал каждому по нотной тетрадке, куда переписал накануне репертуар.

— Ты только счет давай. А так все в порядке, — сказал Орехов.

— Я вас прошу — не врите! — сказал Гречихин.

— Мы ведь с тобой тысячу раз играли, — сказал Ставицкий.

— Гармония и ритм! Гармония и ритм! И больше ничего, — волновался Гречихин.

Серега Плугов курил, сидя на подоконнике, с одной из архитектрис.

— Гармония и ритм! Гармония и ритм! — упрашивал Николай.

Большая наглость с его стороны брать в Оперный хоть и добросовестных, но посредственных музыкантов. Это все равно что дать вперед ладью гроссмейстеру или попытаться обчистить карманника. Так мне думается. И Гречихин так думал. Ему было несладко от таких мыслей.

Он установил