Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская
Чистый паспорт с ленинградской пропиской хозяин, однако, ей по обещанию выправил. Вот тогда-то Ида убежала и из этого рабства и явилась ко мне “наниматься”. Но, изучив науку бесчеловечья, боялась она всего и всех, боялась поначалу и меня, боялась, что я ее выдам Большому Дому или не выдам, а попросту выгоню, если к нам повадится Матти. Не скоро приучила я ее за обедом, ужином, завтраком есть то же, что ела я, приучила не скрывать своих свиданий с сыном. Когда же мы с Митей начали постоянно брать мальчика на недельку-другую к нам – зимою в город или летом на дачу, – она преисполнилась такой неистовой благодарностью, что окружила Люшу, меня, Матвея Петровича нежной заботой, привязалась к нам как к родным (к Люше особенно). Ида была в нашем доме своею – и плакала неудержимо, когда узнала о Митином аресте, и потом, когда дом наш громили. (Ее-то дом был разгромлен давно, го лет назад, в 29-м. Я тогда вместе с нею не плакала.)
2
После того как в квартире п по Загородному, 4, на глазах у Иды Петровны и Корнея Ивановича произведена была полная конфискация имущества – в Митиной комнате поселился Катышев.
Ида рассказала мне, что Катышев, поселившись в Митиной комнате, не отдал государству, оставил себе – за деньги или бесплатно, не знаю, – шторы, этажерку, будильник.
Какую работу исполнял Катышев в Большом Доме – я угадать не могла. Я с ним, конечно, не разговаривала, а и разговаривала бы – он на этот вопрос не ответил бы. Мы иногда встречались в коридоре, в передней, он говорил мне “Здравствуйте”, и я ему кивала. Иногда на столике под телефоном я находила записку: “Лидь Корнильевна не запирайте пожалуста двер”. Это была просьба не вешать на ночь цепочку – значит, он вернется домой под утро. Кто он? Следователь, кладовщик, стрелок из расстрельной команды? Не знаю. Дома он почти не бывал, а если бывал, то только по воскресеньям и только пьяный. Если Матти не проводил субботу-воскресенье у нас – Ида, случалось, уезжала навестить сына на Лахту. Люшу я норовила по воскресеньям отправлять куда-нибудь в гости, к друзьям, чтобы она не видела пьяного. Однажды, когда не было дома ни Люши, ни Иды, а я сидела у себя в комнате за Митиным бюро – ко мне, не постучав, вошел Катышев. Он стоял, пошатываясь, за моими плечами и окликал меня:
– Лидь Корнильевна! Лидь Корнильевна! – Я обернулась.
Катышев стоял, пошатываясь, покачиваясь. От него несло водкой.
– Я н-ни в чем не вин-новат, – выговорил он, шатаясь. Я встала. Теперь мы стояли лицом к лицу. Водкой разило еще отвратительнее. Шатается.
– Я ни-ни в чем не вин-новат.
– А я вас ни в чем и не виню, – ответила я громко. Я говорила громко, потому что боялась. Подбадривала себя собственным голосом.
– Но в-вы никогда не улыбаетесь, – сказал Василий Петрович, слегка попятясь.
– А вот улыбаться я не обязана! – ответила я весело. Катышев на неверных ногах вышел из моей комнаты вон. Такую сцену мог изобрести какой-нибудь из мелких эпигонов Достоевского. Но изобрела ее – жизнь.
Вторая изобретенная жизнью сцена была еще бездарнее: уж не из Достоевского, а из плохонькой какой-нибудь мелодрамы. Однажды в мое отсутствие, когда Ида чистила на кухне картошку, а Люша в десятый раз перечитывала “Робинзона Крузо”, пьяный Катышев вошел в детскую, погладил Люшу по голове и вынул из кармана слона и медведя: шоколадные зверюшки, обернутые в золотую бумагу. В то время такие чудеса не продавались нигде, и Люша никогда таких золотых зверей не видывала. Даже на елке. (У Большого Дома для своих сотрудников были, конечно, свои богатые распределители.)
– Бери, девочка, бери, – сказал Катышев, протягивая Люше золотые дары. – К-кушай на здоровье… Ребенок не виноват.
Люша сказала “спасибо” и взяла. Но звери были слишком прекрасны, чтобы есть их. Она помчалась к Иде показать и похвастаться, хотелось ей похвалиться подарками и передо мной. Она дождалась меня. Я сказала ей: “Наш сосед очень плохой человек, а у плохих людей никогда ничего не надо брать”. – “Даже шоколадных слонов?” – спросила педантичная Люша. Когда она уснула, я выбросила шоколадки в уборную, а утром сказала ей, будто слон и медведь растаяли. Не думаю, чтобы она мне поверила. Но не расспрашивала ни о Катышеве, ни о Мите, ни о моих кочевьях – она уже понимала к этому времени, что все от нее что-то скрывают.
Я же оказалась недостаточно понятливой и один лишний вопрос задала. Катышевские пьяные покаяния и шоколадные звери сбили меня с толку. Я вообразила, будто бы, если хочется ему убедить меня в своей неповинности, он, быть может, согласится исполнить одну мою просьбу. Моей мечтой было – выкупить Митины вещи. Столь же невыносимо думать о Митином будильнике в руках у Катышева, как о катышевском шоколаде, предлагаемом Люше. (По этому будильнику Митя ежедневно в 7 часов утра вставал на работу – на свою работу, не на палаческую. “Видишь какой-нибудь интересный сон, – жаловался он мне, – и вдруг на самом интересном месте, непременно на самом интересном, неистовый треск: это будильник взбесился”. Иногда Митя подписывал свои письма так: “Твой взбесившийся будильник”.) Я хотела освободить из заключения Митины шторы, этажерку для книг и вот этот будильник. Если Катышев заломит большую цену – я не стану покупать себе зимнее пальто, прохожу
