Александра Маринина - Ад

– Триста трупов, – бормотал он, массируя левую сторону груди. – Триста, а то и больше окровавленных тел. А сколько среди них детских? Я даже во время войны такого не видел. Солдатские тела – это одно, а детские…

Юля схватилась за тонометр и фонендоскоп, потом за ампулы и шприцы.

– Вызывай «Скорую», – скомандовала она Денису. – Я одна не справлюсь. У дедушки аритмия.

Денис быстро выполнил указание. «Скорая» из медицинского центра, к которому по страховке были прикреплены Люба с Родиславом и члены их семьи, приехала мгновенно.

– Нужна госпитализация в интенсивную терапию, – вынесли вердикт врачи.

Николаю Дмитриевичу было так плохо, что сопротивляться он уже не мог.

И тем не менее через три дня он потребовал, чтобы его выписали. Ему нужно было писать доклад ко Дню уголовного розыска.

Николай Дмитриевич Головин скончался 5 октября 2004 года во время торжественного заседания Совета ветеранов МВД. Он читал доклад и умер прямо на трибуне. Прервался на полуслове, упал и больше не поднялся.

В этот день Люба отпросилась у Бегорского, они с Тамарой хотели воспользоваться отсутствием отца и сделать в его квартире генеральную уборку. Люба мыла окна, стоя на подоконнике, а Тамара залезла на стремянку и протирала мокрой тряпкой плафоны в семирожковой люстре, когда раздался звонок в дверь. Они никого не ждали и удивленно переглянулись. Ехать за отцом Тамара должна была к пяти часам, а сейчас только половина третьего.

– Наверное, папа раньше освободился, и его кто-нибудь подвез, – сказала она, слезая со стремянки.

Но на пороге стояла группа генералов и полковников в форме. «Наверное, из министерства, пришли папу поздравлять, ведь он столько лет проработал в уголовном розыске», – подумала Тамара, лучезарно улыбаясь. Жаль, что они не застали отца, но ему все равно будет приятно, что о нем не забыли.

– …такое известие… – доносилось до нее как будто издалека, – …решили, что нельзя по телефону, нужно лично… в больницу… скончался сразу… ничего нельзя было…

Отец был уже очень старым, и Люба с Тамарой готовы были к тому, что это может произойти в любой момент, и вот этот момент настал, а они оказались совершенно не готовы. Они обе сидели, обнявшись, и горько рыдали, а мужчины в форме с генеральскими и полковничьими погонами неловко топтались вокруг них, не умея утешить, но от всей души желая быть полезными и хоть как-то поддержать.

– Насчет похорон вы не беспокойтесь, Совет ветеранов все организует, министерство все оплатит, и транспорт будет, и место на хорошем кладбище…

Господи, разве это важно? Теперь у них столько денег, что все будет организовано в лучшем виде и в кратчайшие сроки – только плати. Но нет, это важно, это очень важно для папы, который отдал службе в рядах МВД не один десяток лет. Он и умер как настоящий воин, как офицер, стоя на трибуне. Не в больничной палате, не в старческой скомканной постели, а глядя в глаза своим товарищам. Отец умер достойно и похоронен будет достойно.

После похорон отца Тамара задумчиво сказала Любе:

– Знаешь, когда умирают твои ровесники, то возникает ощущение, что у тебя больше нет будущего. Вот когда Гришу убили, у меня было такое чувство, что у меня отняли все те годы, которые я собиралась прожить вместе с ним. Наверное, когда не стало Коли, ты испытывала то же самое.

– Да, – подтвердила Люба.

– А когда умер папа, который был рядом всю мою жизнь, все мое прошлое, у меня возникло чувство, что у меня это прошлое украли. Странно, правда?

– Да нет, ничего странного. На протяжении всей жизни у нас постепенно отнимается прошлое и будущее, и в конце концов остается только тот момент, в котором мы живем. Наверное, некоторые философские течения именно это и имеют в виду, когда утверждают, что реален только текущий миг, потому что предыдущий миг уже прошел и существует лишь в воспоминаниях, а последующий миг еще не наступил и существует только в ожиданиях и мечтах. Воспоминания и ожидания субъективны и зыбки, а текущий миг реален, но быстротечен, мы даже не всегда успеваем его зафиксировать. Впрочем, о чем это я?

Люба рассеянно посмотрела на сестру, не замечая, как по лицу потекли слезы. Ей вспомнились слова отца о том, что, когда его не станет, между его дочерьми и смертью больше не будет преграды и некому будет их защитить. «Мы – следующие», – подумала Люба. Ей стало зябко, словно смерть уже дохнула на нее.

– Вот так всё грустно, – заключил Ворон. – Мне почему-то Головина ужасно жалко. И вроде бы он у нас с тобой не главный герой, и вообще характер тяжелый, а жалко. Как ты думаешь, Камешек, ему сейчас там как? Не холодно?

– Я думаю, ему хорошо, – очень серьезно ответил Камень. – Жизнь он прожил красивую, достойную, ничем себя не замарал, подлым не был, так почему ему должно быть плохо?

– А как ты думаешь, рай и ад есть?

– Не знаю, дружок, но если есть, то Николай Дмитриевич точно не в аду, не за что ему там быть. А уж если нет, тогда ему просто хорошо, летает его душа над дочерьми и радуется, что они живы и благополучны. Ты не грусти, Ворон, это нормальное течение жизни. Люди рождаются для того, чтобы прожить сколько-то лет и умереть, по-другому не бывает.

– Да я все понимаю, – кивнул Ворон, – но все равно почему-то ужасно грустно. Даже когда мама Зина умерла, я так не грустил, не говоря уж об Анне Серафимовне.

– Ну, это-то понятно, Анна Серафимовна умерла, когда мы всего несколько лет от сериала посмотрели, ты к ней еще привыкнуть не успел. Мама Зина тоже не зажилась. А с Головиным-то мы с тобой эвон сколько лет бок о бок прошагали, почитай, без трех лет полвека, он нам уж почти как родственник стал. Конечно, ты печалишься, да и я горюю. При всех своих капризах он все-таки был хорошим человеком.

– Знаешь, Камешек, ты не обижайся, но я слетаю к белочке на пару часов, развеюсь, а то у меня слезы прямо в горле стоят – до того я расстроился. Принести тебе чего-нибудь вкусненького?

– Да где ж ты возьмешь вкусненькое-то в феврале? Нигде ничего нет и теперь до лета не будет.

– А я у белочки попрошу, она запасливая, у нее всегда есть чем поживиться.

– Неудобно, – засомневался Камень, – у нее и так детей много, ей бы их всех прокормить, а тут еще я нахлебником объявлюсь. Нет, не нужно. Ну, если только пару орешков, только потверже, со скорлупкой, чтобы я мог похрустеть.

– Сделаем! – пообещал Ворон и полетел развеивать печаль.

– Видать, хорошие у тебя до сих пор зубы, – донеслось до Камня. – Не то что у меня.

Змей! Ну, наконец-то!

– Явился, – проворчал Камень, изображая неудовольствие, – не запылился. Где тебя носило?

– Это неважно. Важно, что я вовремя появился.

– Почему это…

– Ты меня не перебивай, у меня времени – всего несколько минут, не успею тебе сказать – сам же потом жалеть будешь, – быстро проговорил Змей. – Я буквально на полчаса к тебе вырвался, мне срочно нужно возвращаться. В общем, слушай внимательно: когда наш крылатый Орфей будет спрашивать, где ему в следующий раз смотреть, попроси его залезть в двадцать пятое мая две тысячи пятого года.

– Зачем? Что там такое?

– У-у-у, там такое – не пожалеешь! Это ни в коем случае нельзя пропустить.

– А как я ему объясню, почему именно в двадцать пятое мая? Я же не могу сослаться на тебя.

– Скажи, что в этот день произошло крупномасштабное отключение электричества в некоторых районах Москвы. Свет погас, транспорт встал, компьютеры квакнулись, люди в лифтах застревали. Скажи, что тебе интересно.

– А откуда я знаю про отключение?

– Да мало ли! Ты вспомни, может, вы какой-нибудь сериал раньше смотрели, в который этот период попал. Или просто знаешь, и все. Ворон же не может помнить, о чем он тебе за все тысячи лет рассказывал, а о чем нет. Скажи, что он же и рассказал, а ты запомнил. Некогда мне тут с тобой лясы точить, мне важно было успеть прорваться в момент, когда Ворон слиняет куда-нибудь. Всё, мил-друг, пополз я. Только ты ему вели про всех в этот день посмотреть, особенно про Аэллу. Можешь даже прямо к ней послать, чтобы не распыляться понапрасну.

– А как я объясню…

– Придумай сам что-нибудь, – голос Змея начал удаляться, видно, он и впрямь очень спешил. – До встречи, дорогой.

Камень озадаченно призадумался. Ну, допустим, он сумеет сделать вид, что про отключение электричества он помнит, хотя на самом деле ничего такого он не помнил. Но как объяснить свой интерес именно к Аэлле Александриди в этот день? Допустим, к Романовым он мог бы заслать Ворона, тут предлогов хоть отбавляй: и Денис, который без компьютера и минуты прожить не может; и телевизионная трансляция из Стамбула финала Лиги чемпионов по футболу, «Ливерпуль» играл с «Миланом», и игра была, насколько Камень помнил из восторженных рассказов Ветра, невероятно драматическая, «Ливерпуль» к концу первого тайма проигрывал со счетом 3:0, во втором тайме отыгрался до ничьей, а в добавленное время одержал победу по пенальти. Уж наверняка Родислав этот матч собирался смотреть, он – заядлый футбольный болельщик, и невозможность включить телевизор привела бы его в бешенство. С другой стороны, если нельзя смотреть телевизор и работать на компьютере, то единственное, что остается, это общение, и, возможно, между Родиславом, Любой и Денисом состоялся какой-нибудь любопытный разговор. В общем, к Романовым послать Ворона можно. И к Бегорскому можно, интересно посмотреть, как он руководит своими домочадцами в условиях полной темноты. Правда, Камень не был уверен, не ушла ли от него к этому времени и третья жена, но, в конце концов, всегда можно прикинуться чайником. Да и к тому же самому футболу можно его прицепить, он тоже, как и Родислав, интересуется. А вот как попасть к Аэлле… Что же придумать? Придумать надо обязательно, Змей не станет просто так говорить, если он посоветовал – значит, дело стоит того.