AS01-2016-11-Аноним-Anonym - Арно Штробель
Моё личное торжество тоже исчезло. Я оказалась права, выводы были логичны, я даже верно предположила, что Том придумал запасной выход на случай, если пользователи всё-таки не захотят убивать полицейского.
Но теперь, глядя на него — залитого кровью, висящего на одной руке, которая всё ещё застряла в наручнике, — я чувствую только пустоту.
Я уже не смогу спросить, почему две недели назад он подошёл ко мне в баре. Должно быть, это каким-то извращённым образом входило в его план. Возможно, близость ко мне должна была обеспечить ему своего рода доступ к полиции, хотя в начале он никак не мог знать, что я окажусь в группе, расследующей его убийства. Ни разу, ни единого раза он не спрашивал о работе.
Голова запрокинута, тело медленно поворачивается вокруг вытянутой руки. Одна дробина пробила отверстие под левым глазом, две разорвали шею. Основная часть заряда пришлась в грудь и живот, превратив их в одну огромную рану.
— О господи, — слышу я голос Даниэля. — Боже мой.
Он первым нарушает молчание. Не отводит взгляда от Тома и, кажется, даже не замечает, что сам ранен. Из повреждения на правом плече течёт кровь. На десять сантиметров правее — и дробина попала бы в голову.
— Нужно найти его, — шепчу я.
В ту же секунду камера отключается. Окно видео исчезает.
— Чёрт.
Кристоф снова хватает телефон и набирает номер.
— У вас уже что-нибудь есть? — рявкает он в трубку.
Остального я не слышу, потому что форум у меня на глазах растворяется. Morituri исчезает.
Вместо него появляется новая страница. Чёрный текст на белом фоне — больше ничего.
«Игры окончены, я удаляюсь. Для меня было удовольствием служить вам. Вместе мы показали городу, стране и, строго говоря, всему миру, насколько беспомощны их полицейские аппараты и специалисты.
Для меня это было личным делом. Как и ещё одно.
Люди совершают самые отвратительные поступки, когда чувствуют себя в безопасности. Когда им не нужно показывать лицо. Когда они могут оставаться анонимными. Я знаю это очень давно, теперь знаете и вы.
Убийства, которые произошли, лежат на нашей общей совести. Я убивал не один — мы делали это вместе. Каждый, кто предложил кандидата, каждый, кто голосовал. Вы были обвинителями и судьями, я — палачом. Вы выносили смертные приговоры, я обеспечивал их исполнение.
Вы ведь понимали это? Что убиваете из своих гостиных, с безопасных диванов. Вы думали, что анонимны.
Так и было. До сих пор. Прощайте. Траян говорит вам «адью».
— До сих пор? — спрашивает за моей спиной Фогельбуш.
В ту же секунду под текстом открывается новое окно. Бесконечный, плотно заполненный список.
Я щурюсь, чтобы лучше видеть. Имена пользователей, рядом IP-адреса. Некоторые строки отмечены красным и, если я не ошибаюсь, сгруппированы по регионам.
Рука ложится мне на плечо. Кристоф.
— Теперь мы знаем, какой самолёт, вероятнее всего, слышал Даниэль. В двадцать один шестнадцать он пролетел над Гамбург-Лангенхорном. Там много промышленных объектов.
Я уже вскакиваю.
— Я поеду. Отстранить меня можно и завтра.
Мы бежим на парковку. Кристоф без возражений отдаёт мне руль — он почти непрерывно говорит по телефону, в том числе с участком Лангенхорна. Туда поступило два звонка: оба человека утверждают, что узнали в трансляции цех предприятия по производству энергетического оборудования, где раньше работали.
Кристоф вводит адрес, я нажимаю на газ.
Через некоторое время он смотрит на меня сбоку.
— Ты водишь так же, как ведёшь расследование, — сухо замечает он. — Безрассудно.
— Извини.
— Конечно.
На самом деле скорость помогает сосредоточиться. Не видеть снова разорванное тело Тома и не представлять, как выглядел бы Даниэль, окажись итог другим.
Кристоф проводит рукой по редким волосам.
— Ты понимаешь, что дисциплинарных мер не избежать?
— Догадываюсь.
— В Бремене ты действовала так же, да? Поэтому от тебя хотели избавиться.
Я пожимаю плечами, обгоняя ползущий впереди «Гольф».
— Похоже, иначе я не умею.
Он коротко смеётся.
— Это ещё не раз…
Звонок телефона обрывает фразу.
— Алло. Пиа? Да, говори.
Я снова полностью сосредоточиваюсь на дороге, лишь изредка поглядывая на Кристофа. Он почти ничего не говорит, только слушает и кивает несколько минут. Наконец произносит короткое «спасибо» и отключается.
— Ну? — спрашиваю я.
Через семь минут мы должны быть на месте.
— Новости?
— В некотором смысле. Во всяком случае, для нас. Пиа поискала Томаса Тильзена в архивах и кое-что нашла.
— Что? — повторяю я, когда он не продолжает.
— Его имя фигурирует в деле двадцатитрёхлетней давности. Под подозрение попал государственный детский дом: один из воспитателей сообщил о случаях насилия. Однако дело очень быстро развалилось, СМИ почти не участвовали. По мнению Пиа, очень похоже, что вмешались с самого верха.
Двадцать три года назад Тому было двенадцать. Хоть возраст я у него спросила. И профессию. Но больше — ничего, ничего, ничего. Что я вообще за человек?
— Том давал показания?
— Да. Но Пиа не смогла получить доступ к его свидетельству. Завтра хочет пойти в архив, хотя особых надежд не питает.
«Люди совершают самые отвратительные поступки, когда чувствуют себя в безопасности. Когда им не нужно показывать лицо. Когда они могут оставаться анонимными. Я знаю это очень давно, теперь знаете и вы».
Наверное, следовало бы испытывать сострадание, но внутри снова только безграничная пустота.
Ангар виден издалека по синим вспышкам на улице. Две патрульные машины, две скорые.
Несколько коллег взламывают дверь, и, когда она поддаётся, я понимаю: мы нашли нужное место.
Пахнет порохом.
ГЛАВА 51
Том — Траян. Траян — Том.
Я смотрю на бетонный пол и повторяю это снова и снова. Не вслух, только мысленно. Кажется.
Пытаюсь представить, что заставило Тома с помощью собственной конструкции довести себя до такой угрозы, что пришлось сбросить маску.
Обрывки мыслей носятся в голове, словно рой метеоритов: сталкиваются, кружатся, ускользают, не поддаются порядку. Не сейчас.
Что-то внутри снова и снова заставляет смотреть на изрешечённое дробью тело. Короткими взглядами, поворачивая голову ровно настолько, насколько необходимо. Не знаю, зачем это делаю, зачем мучаю себя. Надеюсь получить ответы от разорванного тела?
Не знаю. Знаю лишь одно: изображение навсегда врежется в памяти.
Камера попадает в поле зрения, и я поднимаю голову ещё немного. На это уходят
