Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Кинт остановился над ним на секунду. Потом сказал:
— Спускаем.
Варду стаскивали двадцать человек по мокрым водорослям, и стаскивали её криво, и на середине она поехала боком, и все двадцать одновременно заорали друг на друга разное. Кинт перекрыл всех.
Он не стал командовать. Он выпрямился, посмотрел на меня и спросил при всех — громко, чтобы слышали, и абсолютно серьёзно:
— Курса, куда?
Я показал: носом в воду.
Это, между прочим, было очевидно и без меня, и он это знал не хуже. Он просто в ту минуту сделал то, чему я его месяц учил: когда двадцать человек орут разное, кто-то один должен спросить одного, и тогда орать перестанут все.
Заорали ещё раз только один — тот, кому прижало ногу.
Вывести варду из Ниппы — отдельная работа, и я расскажу про неё коротко, потому что она была самой опасной за всё утро и никто этого не заметил.
Проход в Ниппу — двадцать пять метров по верху и двенадцать по-настоящему: по краям гряды, и справа между вторым и третьим обломком есть щель, а слева на трёх метрах поднимается плита.
Я его промерял в июле, ныряя, считая гребки и падение.
Реальный коридор — двенадцать метров.
Варда — три метра в ширину.
При спокойной воде это не работа.
Вода в то утро была не спокойная.
Штиль, стоявший двое суток, к рассвету кончился — и кончился он так, как всегда кончается штиль в конце сентября: не ветром, а зыбью.
Ветра ещё не было. А зыбь уже пришла — длинная, пологая, с запада, ниоткуда, и она входила в бухту и подымала воду у гряды на полметра.
Полметра — это разница между «пройдём» и «сядем на плиту левым бортом».
Провёл её Кинт.
Я стоял на носу и мог бы командовать: я знал глубины, я их мерил руками. Он знал воду.
Это разные вещи, и я это к тому утру уже понимал.
Я знал, что слева на трёх метрах плита. Он знал, что при такой зыби над плитой каждый седьмой подъём выше остальных и что проходить надо на нём. Я мерил дно. Он читал поверхность.
Мы прошли на седьмом.
Дальше пошли на юг, вдоль западного берега, под обрывами.
Гребли не в полную силу — нам надо было прийти к южному плечу раньше их и прийти не выдохшимися.
Я сидел на корме рядом с Кинтом и считал.
Считалось так.
У них одна варда — та, что легла на борт у галечника. Её подняли, вычерпали и залатали: дыру, которую пробили ей камнями, заткнули изнутри тряпьём и залили смолой, и это нормальная полевая заделка, и она держит.
Двадцать четыре весла. И три чёлна.
На них — семьдесят человек минус те, кого мы положили за сутки. Я считал по трупам: на гальке двадцать один, на площадке трое, на улицах ещё сколько-то.
Оставалось у них человек пятьдесят пять.
Плюс груз: всё, что вынесли из нижнего ряда, две козы, сети, горшки, инструмент. Плюс семь человек.
Гружёная варда сидит глубже пустой на ладонь с лишним. Я это мерил девять дней назад, наливая воду в нашу и делая отметку.
А эта была не просто гружёная.
Она была гружёная и чиненая.
Куда они пойдут, я знал. На восток.
Это не догадка: с востока они приходят, на восток уходят, и ходят они не через открытое море, а вдоль островов, потому что на вёслах иначе нельзя.
От Саринта на восток два пути.
Северный — вокруг северной оконечности, мимо Серого берега. Короче, но там глыбовый навал и постоянный накат, и при западной зыби туда не сунется никто.
Южный — вокруг южного плеча, мимо Долгой отмели.
Они пойдут южным.
Долгую отмель я знал.
Полтора километра мелководья с песчаным дном, а мористее — рифовая гряда: обломки старого обрыва, ушедшие в воду, идущие параллельно берегу метрах в трёхстах.
Между грядой и берегом — канал.
Пятнадцать-двадцать метров ширины, глубина от двух до трёх.
Снаружи гряды — открытая вода.
Гружёная варда пойдёт каналом.
Не потому, что глупая — потому что снаружи гряды зыбь, а у неё в борту заплата из тряпья и смолы, и всякий кормщик на свете выберет тихую воду, если она есть.
Канал — тихая вода.
Мы встали за южным плечом, в мёртвой зоне, где нас не видно с востока, и стали ждать.
Я лежал на носу и смотрел, как встаёт солнце.
«Про воду, товарищи.
Вода не оставляет следов. Это все знают, и все на этом обжигаются.
Она не оставляет следов на себе. Прошёл — и через минуту как не было, ни колеи, ни примятой травы.
Зато она с потрясающей честностью выдаёт три вещи, и выдаёт их прямо сейчас, в ту секунду, когда вы смотрите.
Первое — массу. Гружёное судно сидит глубже. Это видно. Не по осадке — осадку вы не разглядите за милю. По тому, как оно всходит на волну: гружёное всходит позже и тяжелее, оно не поднимается, оно продавливает.
Второе — скорость. По буруну под скулой. Ошибиться нельзя.
Третье, и это главное, — ошибку человека. Всякое неверное движение на воде видно немедленно: не туда положили руль, не в такт взяли весло, испугались и добавили. На суше вы можете ошибиться и поправиться, и никто не заметит. На воде за вами тянется след ошибки, и он держится ровно столько, сколько вам нужно, чтобы вас за него взяли. Поэтому запомните.
Наблюдая за судном, не смотрите на судно. Смотрите на воду вокруг него».
Гуляев. Пятый семестр, и это, между прочим, единственная его
