Попаданец. Город на холме. Книга 1 - Ласковый Звездочет
Двести двадцать метров, и я прошёл их за девять минут, потому что шёл под водой в три приёма и всплывал с их правого борта, где крен и где на воду не смотрят, потому что все смотрят на груз.
Не смотрят — это я так думал, лёжа на корме собственной варды.
На деле на корме у них сидел человек и смотрел.
Я его увидел на втором всплытии, метрах в сорока: он сидел на кормовой банке, спиной ко всей суете, и разглядывал воду вокруг лодки — ровно так, как я сам делал полтора часа назад с кормы собственной варды.
Пятьдесят человек разгружали лодку, а один сидел и смотрел на воду.
Я его не учёл. Я исходил из того, что на севшей на мель лодке, которую надо снять за пятнадцать минут, все будут заняты, — и про сорок девять я угадал из пятидесяти.
Он меня заметил на третьем.
Я всплыл ближе, чем следовало, — метрах в двадцати, потому что у меня после гребли не хватало воздуха и я взял его не там, где планировал, — и он меня увидел и крикнул.
Крик я услышал уже под водой, глухо.
Я пошёл вниз и вперёд, к борту, потому что назад мне было двести метров, а вперёд двадцать, и человек в воде у самого борта не виден сверху вообще.
В меня кинули камнем.
Кинули не в меня — в место, где я ушёл. Камень для них штука привычная, а вода мутная, и они били по расходящемуся кругу.
Один попал.
Попал не по голове — по правой лопатке, вскользь, с высоты и на излёте, и всё, что он сделал, — это выбил из меня половину воздуха.
Я потом два дня не мог лежать на спине и ещё три недели чувствовал это место каждый раз, когда поднимал руку.
Дальше было хуже, потому что дальше они стали бить вёслами.
Плашмя, по воде вдоль борта, вслепую — так глушат рыбу на мелководье, и они это делали не думая, потому что видели, что кто-то есть, и не знали где.
Удар веслом по воде в полуметре от головы — это не больно. Это оглушительно.
Я прижался к борту под самой скулой, где до меня нельзя было достать ни веслом, ни рукой, и просидел там, я думаю, минуты полторы, выпуская воздух по глотку и слушая, как надо мной колотят по воде. Потом они перестали.
Пятнадцать минут у них было не резиновые, а лодка стояла на мели, и один человек в воде — это меньшая беда, чем лодка на мели.
Заплату я нашёл сразу.
Её было видно с двух метров даже в мутной воде: тёмное пятно на светлом обросшем борту, сантиметров сорок в поперечнике, чуть ниже ватерлинии, с бахромой тряпья по краям.
Полевая заделка. Тряпьё, набитое изнутри, залитое снаружи смолой. Держит.
Держит, если её не трогать.
Я поддел край обломком.
Смола к тому часу простояла в воде сутки, размякла и отходила пластами.
Я снял её сначала одним куском, потом ещё двумя.
Под ней было тряпьё, забитое в дыру плотно, разбухшее.
Я взял пластину Туло и стал его резать.
Резать под водой на задержке дыхания, вися на одной руке за чужой борт, — работа неудобная всегда.
А в тот раз к ней прилагались: левое предплечье, зашитое позавчера, которым нельзя было тянуть, два ребра, которыми нельзя было выдыхать до конца, и правая лопатка, по которой только что попали камнем.
Держаться я мог только левой, а работать — только правой, и обе были не мои.
Она заняла у меня четыре захода вместо двух.
На четвёртом я вытянул из дыры комок тряпья размером с голову.
И отплыл.
Вода пошла внутрь сразу.
Дыра была не маленькая — в неё влезал кулак, — и она была ниже ватерлинии на две ладони, и лодка стояла на мели с креном.
Всё, что они выбросили за пятнадцать минут, они выбросили зря.
Через шесть минут она легла на правый борт.
Дальше был не бой.
Дальше было пятьдесят человек в воде глубиной по грудь, в двухстах метрах от берега, и все они пытались вытащить своё, и никто из них не пытался драться.
Кинт подвёл варду к проходу в гряде и стал вытаскивать наших. Наши — семеро.
Они были связаны, и они были в лодке, и лодка лежала на боку.
Двух женщин и старика вытащили сами их же — те, кто вёз, вытаскивали, потому что связанный человек в воде тонет, а мёртвый груз никому не нужен.
Мальчишку одиннадцати лет вытащил Тавво.
Он прыгнул с борта не раздеваясь и прошёл сто метров, и вытащил, и это было первое, что я видел, вынырнув.
Гинно, пятнадцатилетнего пращника, вытаскивал Санно.
Это надо объяснить, иначе будет непонятно, зачем я про это пишу.
Санно я взял в лодку пятнадцатым, потому что он хорошо плавал. Гинно я в лодку не брал — Гинно взяли они, накануне, во дворе, вместе с остальными шестью, и он лежал связанный в той же варде.
Они были ровесники и с одного двора.
Санно ушёл в воду с борта, как только варда легла, и я его не останавливал, потому что не видел: я в это время был у носа с Ниссо.
Он дошёл до Гинно и стал резать верёвку.
А в трёх шагах от них стоял по грудь в воде взрослый мужик с той стороны, который не умел плавать и который к этой минуте уже дважды уходил под воду.
Он увидел двоих подростков и пошёл к ним.
Он не собирался их топить.
