Искатель, 2010 №4 - Владимир Соколов
— Посему лусские иклу любят? Се в ней холосего? Мы, коляки, голбусу потлосим, иклу выбласываем, а лыбу кусаем. Есе дилектол четыле банки полосил. Сасем? Надо выблосить или коске отдать!
— Выбрасывать не надо, и кошка без икры обойдется. Отдай уборщице.
— Тогда тли банки уболсисе, а одну коске, — предложил компромисс абориген.
В конце рабочего дня начались награждения. Кто-то в президиуме громко сказал: «Кайныну Ивану Ивановичу, знатному оленеводу Камчатки, Указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот». Раздались громкие аплодисменты.
— Иди, Ваня, иди! — сказал Малинин.
— Куда?
— Туда, — показал Малинин рукой в сторону президиума.
— Боюсь, однако, стласно.
— Иди, не бойся, никто тебя не съест! — уже приказным тоном молвил Игорь Николаевич.
Ваня, боязливо оглядываясь по сторонам, с дрожью в коленках еле-еле дошел до стола президиума, где оленеводу вручили награды.
Депутат дрожащей то ли от волнения, то ли от водки рукой взял коробочки с наградами и смог вымолвить всего два слова:
— Спасибо, однако, — после чего пошел искать свое место, которое сразу найти не смог. Тогда на помощь оленеводу пришли другие депутаты. Весь зал провожал Ивана Ивановича долгими несмолкающими аплодисментами.
В гостиницу Ваню доставили с почетом на черной «Волге», а Малинин задержался по каким-то делам.
В половине восьмого вечера Малинин открыл дверь люкса и с удивлением увидел, что в кресле сидит трезвый Иван Иванович, уставившись в одну точку. На уши оленевода были надеты комнатные тапочки.
«Не умом ли тронулся наш Герой от впечатлений?» — подумал Малинин, а вслух произнес:
— Ваня, что с тобой, милок? Ты зачем тапки на уши надел?
— Ладио слусаю. Больно гломко ласговаливает. А с тапоськами холосо.
— Видишь у радио колесико? Покрути его — будет тише или громче, как тебе надо, а тапки сними и обуй на ноги.
— Боюсь, есе обосгусь, с тапоськами лусе!
— Радио не обжигает и током не бьет. Видишь, я кручу — и ничего.
— Вот сам и клути, а мне так лусе, — ответил упрямец.
— Пошли, Ваня, в ресторан, поужинаем. Да сними ты эти тапки, наконец!
Иван Иванович нехотя снял тапочки, надел их на ноги и сообщил:
— В лестолан не хосю! Там сум! Сисас плидет дилектол магасин. Будем обмывать олден и медаль!
— Этого еще не хватало! — недовольно сказал Малинин.
— Оставайся с нами! Выпить есть. Водка колисневая какая-то. Восьми себе банку иклы — кусай, а коске одной хватит. Две я усе убольсисе отдал.
— Нет, Ваня, я пойду поужинаю. Принимай своего директора один.
— Ну, не хосесь, как хосесь, иди!
Малинин покушал, прогулялся по свежему воздуху и через два часа вернулся обратно.
За столом в обнимку сидели депутат с директором магазина и пели песню: «Расцветали яблони и груши...» На столе стояли две пустые бутылки из-под армянского коньяка, в тарелке лежала закуска, а в пустых стаканах загорали орден и медаль. Друзья уже были изрядно пьяны, поэтому Малинин культурно выпроводил работника торговли за дверь, а орденоносца уложил спать.
На следующий день Иван Иванович сильно болел с похмелья и на сессию не пошел. Малинин пытался растолкать соседа, но, видя, что это бесполезно, прекратил свои потуги и недовольно произнес:
— Ладно, спи, скажу — приболел. Думаю — без тебя обойдутся. Только больше не пей! — и уехал во Дворец съездов.
Примерно в восемь часов вечера Малинин вернулся в гостиницу и, подходя к своему номеру, почуял неладное. Он открыл дверь и пришел в ужас. Полы были залиты водой, изо всех кранов хлестали струи, а в переполненной ванне спал голый орденоносец.
Игорь Николаевич спешно перекрыл все краны, спустил воду, похлопал Ивана Ивановича по щекам, пытаясь разбудить его и привести в чувство. Однако абориген был в стельку пьян, ни на что не реагировал и бурчал что-то нечленораздельное. Пришлось в аварийном порядке вызывать администрацию. Технички тряпками стали собирать воду и выливать ее в туалет. Комната ниже этажом оказалась тоже затоплена. Малинин кое-как уладил инцидент с директором гостиницы, обещал возместить ущерб, принес тысячу извинений, а абориген в костюме Адама проспал в пустой ванне до утра.
Далеко за полночь Малинин выпил успокоительные капли, но толком заснуть не мог. В полусне сверху на него лились потоки водопада, голый Иван Иванович тряс мужским достоинством, на которое были навешаны ордена и медали. При этом коряк кричал: «Давай обмоем!» — а потом набрасывался на Малинина и душил его за горло. Игорь Николаевич просыпался в холодном поту, после чего мучился от бессонницы.
Терпение у председателя облисполкома лопнуло, но выхода из создавшейся ситуации он не видел. Находиться постоянно с Кайныном он не мог, а приставить к нему милиционера тоже было нельзя. Иван Иванович обладал депутатской неприкосновенностью. Таскать его на сессию также не было никакого смысла. Малинин решил провести с депутатом воспитательную беседу и привести его в чувство.
— Ваня! — начал Малинин, когда водяной утром выбрался из ванны и надел трусы. — Ты почему так себя ведешь, позоришь меня и звание депутата?
— А сто я сделал?
— Пьянствуешь, на работу не ходишь, а вчера вечером гостиницу водой затопил! Я тебя назад на Камчатку отправлю!
— Затопил?! Я се не хотел! А пить больсе не буду!
— Ну, смотри! Последний раз тебя предупреждаю! Сегодня на сессию пойдешь?
— А се я там не видел. Я лусе дома посису.
Похоже, Ивану Ивановичу все было до лампочки, а наставления Малинина — как мертвому припарки.
Когда вечером Малинин вернулся домой, то, к своему удивлению, увидел трезвого соседа и подумал: «Мои слова подействовали. Оленевод взялся за ум!» Но надежды Игоря Николаевича оказались напрасными. Кайнын вилкой продырявил пиджак и прикрутил орден, а рядом прицепил медаль.
— Ваня. Ты же не на ту сторону награды повесил? Орден и медаль носятся на левой стороне груди, а ты прикрепил на правую, — подсказал соседу председатель.
— А какая ласниса. Так дасе лусе! — ответил орденоносец и пошел «погулять и столицу посмотреть», а через час вернулся обратно под мухой и стал просить у Малинина денег в долг.
— Я же тебе только что пятьсот рублей одолжил, да и в магазине тебе деньги вернули. Ты куда их деваешь? — спросил Малинин.
— Моя гуляла, подосли две сенсины в класивых платьях. Одна молодая с лебенком на луках, длугая сталая с солотым субом. Она мне говолит: «Посолоти луску, всю
