Искатель, 2010 №4 - Владимир Соколов
— В чужую голову не влезешь, если ты не волхв Дорошка. Или не следователь московского уголовного сыска. Я ведь не собиралась вам ничего рассказывать, а вот разболталась.
— Ничего, ничего. Ведь вы никого не оклеветали, даже не рассказали ни о ком, лишь снами поделились. И теперь вам будет легче.
— Вы думаете?
— Полагаю. — Арехин заметил, что товарищ Зет не отрицает, что сны для нее — тяжесть. Груз. — Хотя, возможно, и не сразу. Но этот Дорошка обещал давать спасительные советы. Давал?
— Еще нет. Не время, говорит. Разве что проверить потайной сейф, хотя в чем здесь польза для меня — не знаю.
— Ну, все-таки. Могли бы сделать выводы.
— Выводы-то я сделала, будьте покойны.
— А кто вместе с вами решал судьбу третьяковских картин? Какие оставить, а какие по музеям раздать, в запасники или вовсе с аукциона заграничным любителям русского искусства продать?
— Я как-то не помню...
— Полноте, вы только что уверяли, что запоминаете кучу чисел, а тут — несколько знакомых вам фамилий. Нет, не хотите, не называйте, я могу спросить у Луначарского или попрошу Ильича, пусть распорядится. Но это придаст делу официальный ход.
— А сейчас...
— А сейчас это всего лишь проверка сигнала. Есть ли вообще повод подключать МУС или нужны валериановые капли, и только. Как вы сами понимаете, контролировать сны дело бесперспективное.
Товарищ Зет думала быстро. Она достала из стола листок бумаги и написала шесть фамилий — с указанием адреса и должности — если таковая была.
— И последнее, Лия Баруховна. Смешная, бессмысленная просьба, но прошу ее выполнить. Увидите во сне волхва Дорошку или почувствуете его присутствие — скажите ему: есть в московском уголовном сыске Арехин Александр Александрович. Так прямо и скажите. Да он и так знает, раз вас предупреждал о моем визите. Пусть Дорошка со мною повидается. Если присниться ему трудно — пусть наяву приходит. Не хочет в МУС, на шахматном турнире меня можно увидеть. В Доме Пролетарской Мысли. Завтра, то есть сегодня, с пятнадцати до двадцати одного часа. До девяти вечера, иначе.
— Попробую передать, — сказала товарищ Зет.
4
Когда он вышел из квартиры Лии Баруховны (горничная подала ему шляпу, пальто и калоши, он же дал ей двугривенный серебром), время было позднее даже по кремлевским часам. Беспокоить остальных было и неудобно, и даже вредно: вдруг они уже спят и видят сны? А во сне — разыскиваемый Дорошка? Разбудишь — и спугнешь. Не говоря о том, что в списке, переданном ему товарищем Зет, были и те, кто охраняется персонально даже здесь, за кремлевскими стенами. Поэтому он решил сначала подумать. Ведь и один случай — уже случай. Иногда и одного-то не было, а целые теории воздвигали, и какие теории...
Фоб и Дейм шли неспешно. Трошин не гнал, понимал: Арехин думает.
Итак, возможно ли общение людей между собой в сновидениях? Саша во сне видит Машу, и наоборот, — это явление самое обыкновенное, но считается, что Саша сам придумывает свою Машу, взяв за образец Машу реальную. Копирует в сознании. Но всерьез — всерьез этим делом интересовались мало. «Я тебя видел во сне, Маша! — И я тебя!» — вот и вся статистика, известная рядовому обывателю и даже работнику московского уголовного сыска. Нужно поговорить со специалистами. А кто в этой области специалист? Известно кто, академик Павлов. Или доктор Пеев, который хоть и не академик, зато единственный ученик профессора Бахметьева. И, что немаловажно, знакомый Арехина. А Павлов что, Павлов не убежит. Нужно будет — и к Павлову наведаемся. Но к Павлову за полночь неудобно. А Пеев, может быть, дежурит по госпиталю.
— Бывшую клинику Вандальского знаешь? — спросил Арехин Трошина.
— Знаю. Там теперь военный госпиталь.
— Так давай туда.
— Гнать?
— Только чтобы не забыли, как нужно бегать.
Фоб и Дейм не забыли. По счастью, снег еще лежал на мостовой, и обошлось без дикой тряски, только ветер свистел вслед, раздосадованный, что не утонится.
Славно ездить по ночной Москве: пара рысаков, пара «браунинг-спесиаль», да и у Трошина маузер и пара бомб. Народу никого, движения никакого, никто не мешает показать себя во всей красе. Не мешает, но и не видит, вот в чем особенная прелесть.
У госпиталя остановились.
— Еще бежать и бежать могут, — сказал Трошин, но начал обтирать коней, чтобы не простыли. — Вы надолго?
— Как получится. Вдруг вообще человека нет? Или спит?
Привратника ждать долго не пришлось. Тот выглянул в окошечко, побледнел и стал торопливо раскрывать ворота, не спрашивая ни кто, ни зачем.
— Доктор Пеев сейчас находится здесь? — счел необходимым уточнить Арехин.
— Да, да, здесь. Дежурят-с по госпиталю-с, — в речи появились словоерсы. — Прикажете доложить?
— Доложи. И проводи.
Привратник, не запирая ворот — потом, не убегут ворота, — подождал, пока Арехин неторопливо выберется из экипажа, и повел внутрь.
Хорошо, однако, поставил себя доктор Пеев. Или, вернее, помнят прошлый визит Арехина с последующим исчезновением вороватого хама-санитара. А теперь, когда еще и Фоб и Дейм во дворе... Чихнуть не успеешь, как пристрелит этот бешеный мусовец, пристрелит и оставит лежать в назидание медперсоналу и раненым красноармейцам, покуда собаки не растащат последние кусочки[1]. Еще и табличку рядом поставят для ознакомления пролетарских масс: «Он воровал у раненых».
А как не воровать, когда паек мизерный, а дома шесть ртов? Вот и приходится. По чуть-чуть, без наглости, а то ведь, если шлепнут, конец семье. Помрут с голодухи.
Доктор Пеев сидел в маленьком, но опрятном кабинетике, дверь держал открытой, читал толстую книгу и пил чай. Услышав шаги привратника (Арехин по привычке ступал мягко), он оторвался от книги.
— Что случилось?
— Вот к вам-с, Христофор Теодорович.
— А-а... — В возгласе Пеева радости не было. Да откуда ей взяться, все-таки не пиво пили вместе, а убийцу искали, причем Христофор Теодорович был за подозреваемого[2].
— И вам, доктор, доброго здравия, — ответил Арехин.
— Ох, конечно, добрый вечер, или, вернее, ночь.
— Я пришел к вам в надежде, что вы поможете разобраться в одном деликатном вопросе.
— Опять отрезанные головы?
— Нет, нет. Что это вы пьете?
— Это? А, чай. Морковный. Для зрения очень полезен. Желаете?
— Желаю.
— Не извольте беспокоиться, мигом, — засуетился привратник и точно, мигом налил в кружку — большую, толстостенную, держащую тепло долго — крутого кипятку из чайника, принесенного тоже мигом.
Доктор Пеев положил в кружку три чайные ложки сушеной моркови и накрыл блюдцем.
— Минут пять настоять нужно. А вы, Андрей Дмитриевич, можете идти.
— Уже иду, доктор,
