Последний свет - Дин Кунц
Он лишил её дара речи. Любой парень, которого она знала, произнёс бы такую речь так, что из каждого слова сочилась бы неискренность. Но от Рэйнерa это звучало так же правдиво, как детская клятва верности другу. Когда голос к ней вернулся, она сказала:
— Я не привыкла к таким разговорам — всё так быстро. Я не уверена, что ориентируюсь на этой территории.
— Макани, ты веришь в хопена?
— В судьбу?
Она подумала о нежданном, обременительном даре, который судьба — или нечто под её маской — возложила на неё.
— Должна сказать, у меня были причины о ней задуматься.
— Были?
— А у кого их не было? Иногда кажется, что вещи происходят без всякой причины. Понимаешь? Следствие без причины. Странные вещи.
Его правая рука разжалась и отделилась от левой. Он потянулся через стол к ней.
Момент настал. Кожа к коже. Все опасности прикосновения.
Если она не возьмёт его руку, ему будет больно от её отказа.
На кону была возможность отношений.
Возможно, она лгала себе. Возможно, ей и правда лучше быть одной. Её колебание как будто это и подтверждало.
Нет. Её зачали не в страсти — и в прибое — ради жизни в одиночестве.
Он окажется либо тем, кем кажется, либо в чём-то человеком хуже. Ей нечего терять. Кроме надежды. Снова.
Она взяла его руку — и узнала в нём чудовище.
4
Уход в дроп
Когда сёрфер выходил на гребень волны и, используя её скорость, оставался впереди заворачивающейся кромки, он «уходил в дроп», и впереди его ждали либо сладкий проезд, либо вайпаут — в зависимости главным образом от его мастерства и от крутизны изогнутого лица волны между гребнем и подошвой. Если с дропом что-то шло не так, райдер и доска могли сорваться в свободное падение по лицу волны и либо разбиться в вылете, либо выправиться ровно настолько, чтобы счесть это ничьей с океаном.
В каком-то смысле Макани тоже ушла в дроп, когда приняла руку Рэйнерa, — и волна, по лицу которой она сорвалась в свободное падение, была грозовой, тёмной, угрожающей и странной. В те несколько страшных секунд, что последовали за прикосновением, из тьмы, которая жила в самом ядре этого человека, в её сознание хлынули лица женщин и мужчин, детей — рты раскрыты в беззвучных криках, глаза распахнуты от ужаса, — а ещё драгоценные, хорошо запомнившиеся узоры крови в галерее его памяти, потому что кровь была для него искусством, кровь — его страстью, кровь — и его деньгами тоже; и в его голове образы проливаемой крови смешивались с густыми фонтанами стодолларовых купюр, хлещущих из ран его жертв: убийство ради денег, убийство ради удовольствия, убийство ради самого убийства. Она увидела и себя — предмет его яростного желания, воображённую в разных позах, нагую и уязвимую, пугающе покорную. Во время этого потопа шокирующих образов она ощутила ещё и то, что он в чём-то похож на неё: прикосновением он раскрывал своих жертв и узнавал, почему ему будет выгодно убить их.
Контакт оказался куда более сильным, чем всё, что она испытывала прежде, словно она ухватилась за кабель, по которому шёл мощный ток, — и разжать пальцы было нелегко. Когда она дёрнула руку и вырвала её из его ладони, разрыв обжёг, и внутри её головы — каким-то путём, не через уши — щёлкнуло и зашипело, как электрическая дуга.
Его ошеломление наверняка было не меньше её. Но с быстротой, выдававшей умственные рефлексы совершенного хищника, он перестроил лицо тонкой, расчётливой хитростью; и в его глазах — серых, с зелёными прожилками, — тёплое очарование потенциального влюблённого сменилось ледяным вычислением.
— Я не знал, что есть другие такие, как я.
Она не была такой, как он, ни в чём, кроме одного. Она страдала от психического проклятия, которое для этого человека было драгоценным даром. Он вылепил из себя нигилистическое чудовище, уверенное, что все чужие жизни даны ему, чтобы пользоваться ими, — создание без морали и без границ.
Почти слишком поздно Макани поняла, что он мог увидеть в ней не так глубоко, как она увидела в нём, что он, возможно, не знает о ней ничего, кроме того, что у неё есть сила, похожая на его. Если она выкажет отвращение или страх, если назовёт его мерзостью, он тут же станет её врагом — и вычисление в его глазах превратится в ядовитое намерение. Если же он подумает, что она упивается своим диким талантом, как упивается он, что она разделяет его презрение к обычному человечеству, — она выиграет время, чтобы придумать, как с ним справиться… или как от него уйти.
Он откинулся в кабинке.
— Вот почему ты так меня встряхнула, когда я впервые увидел тебя, — помимо твоих очевидных чар.
Окидывая взглядом других посетителей и снующих официантов, Макани сказала так, словно они с ним сообщники и никак не могут оказаться по разные стороны:
— Осторожнее с тем, что ты говоришь.
— Не беспокойся о них, — сказал он. — Я никогда не беспокоился. И никогда не буду.
— Всё равно будь осторожнее, — настояла она и допила пиво до дна. Потом сказала то, что, казалось, сказала бы, будь она и вправду холоднокровным экземпляром вроде него. — Нечего пугать овец. Мне нужно ещё по кругу.
Едва Макани это произнесла, как их официантка появилась так, будто ей приказали подойти, и Рэйнер заказал две бутылки Corona и два свежих, запотевших бокала.
— Когда к тебе впервые пришла сила? — спросил он.
— В шестнадцать. Через два месяца после того, как ты видел меня на пляже. А тебе сколько было, когда это случилось?
— Четырнадцать. Кто-нибудь знает?
— Кто бы поверил? Зачем мне говорить? А ты кому-то говорил?
— Чёрта с два. Это как быть взрослым в мире беспомощных детей — только если притвориться таким же ребёнком, как они, ты там просто царишь на площадке.
Она взглянула на соседние столики и сказала:
— Потише, ладно? Может, по сравнению с нами они и дети, но дети бывают злыми, как змеи, и их в разы больше.
Переходя на сценический шёпот, который, вероятно, разносился не хуже его обычного голоса, Рэйнер сказал:
— Я буду скрытен, как исповедник.
Она свирепо посмотрела на него.
— Я серьёзно.
— Знаю. Очень мило.
Он наклонился вперёд, перестал
