Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Была карточная система. Почти все продукты выдавались по карточкам. Продавец отрезал ножницами от общей карты потребителя маленькие, пожалуй, чуть побольше почтовой марки, эти карточки и бросал в общий ящик. А вечером заставлял меня сортировать их: хлеб — отдельно, крупа — отдельно, сахар, — отделено, рыба — отдельно (мяса и колбасы никогда не было). Нужно было эти карточки не просто рассортировать, а наклеить на картонки, подсчитать, записать. Работа чертовски нудная. Сортируешь и клюешь носом, и крупа попадает в рыбу, мука — в сахар. Изредка отец давал щелчка, чтоб я не спал.
Отец дрожал над каждой карточкой. Но однажды он взял меня с собой в ОРС. И увидел я там: стриженая женщина только глянула на аккуратно подклеенные карточки, пометила что-то в большой общей тетради и... швырнула весь мой труд в печку. После этого пропало мое уважение к карточкам и к работе.— отцовской и своей собственной.
Мать очень боялась, чтоб Петро не проторговался. И он таки погорел, месяца четыре всего и поработал. Чтоб покрыть недостачу, продал телку. И пошел на поклон к лесничему, попросился на должность лесника. А тот как раз «доконал»-таки Скобликова, сдался партизан, пошел в какую-то районную организацию.
Снова — Воленка!
В Терюхской школе я не проучился и полгода. От Воленки школа далеко, в Маковье, за семь верст. И меня отослали в Корму, к бабке.
1.VIII.82
И снова — об отце. Припоминаю детали и прихожу к выводу: это была натура цельная и по-своему талантливая. Правда, что ему не давалось, так это собственное хозяйство. Склонен думать, что тут сказалась определенная наследственность, генная предрасположенность. У деда Мины при всем том, что он мною шумел, трудился до изнеможения, действительно бился как рыба об лед, чего-то в его стремлении разбогатеть не хватало — может, селянского таланта, умения понести дело так, чтоб оно давало ощутимыЙ результат. Из таких людей никогда не вырастали богачи, кулаки — даже при самых благоприятных условиях. Это категория селян, которые до революции (да и после нее) пополняли армию пролетариата. На шахтах, на заводах, где не нужно было особенно шевелить мозгами, где за тебя думают мастера, инженеры, из них получались неплохие рабочие, нередко — очень хорошие рабочие. Ведение собственного хозяйства требует особого организационного таланта. Правда, была и третья категория селян, которых и зажиточные мужики, и такие, как Мина, называли лодырями. Они и в селе не богатели и в город редко подавались, в рабочие. Безусловно, не все эти бедняки были лодырями, но многим из них недоставало инициативности, деловитости, сообразительности, а может, и самолюбия, гордости, желания подняться над другими. Как есть — так и хорошо. И нечего трепыхаться. Пусть надрывают пупы те, кому хочется многого. Тут было немало созерцателей, селянских философов — для них самое интересное понаблюдать и порассуждать. Парадоксом нашего времени является то, что из деревни, из колхозов, хлынули в город именно две первые категории селян: деловые, инициативные, талантливые и такие, как Мина,— честные работяги, которые тянут воз. Первая категория, если и не выезжает, то выбивается в начальники, в руководители — учреждений разных хватает и на селе, наплодили больше, чем нужно. В сфере сельскохозяйственного производства остаются, как правило, третьи. К своим традиционным увлечениям — созерцать и философствовать — добавили третье «приятное» увлечение — выпивать. Раньше не на что было, а сейчас на «чернила» каждый может заработать, для этого не надо ни мозги сушить, ни «вкалывать» до седьмого пота.
Я писал уже: отец не очень любил работать на земле, но трудился он много и честно — в лесу, на службе. Обязанность лесника — не только охранять лес. Он выполнял множество самых разных работ: посадка, прочистка, учет, выделение участков под промышленные вырубки, отпуск строевого леса и дров населению, сбор диких трав, шишек, желудей, лесомерные и землемерные мероприятия и т. д.
Но семья наша жила в бедности, в то время как некоторые соседние лесники сумели разбогатеть за три-пять лет. Не только те, кто злоупотреблял служебным положением — продавал лес; они тогда разоблачались значительно быстрей, чем в наши дни. А я сейчас о других — о тех, у кого достало умения и силы раскорчевать гарь под просо, кто мог вспахать и засеять каждую делянку, выкосить каждую поляну и даже на дарах леса — грибах, ягодах, дичи — заработать лишнюю копейку.
Вспоминаю предвоенные годы. На первых курсах техникума, пока не стал подрабатывать, я нередко голодал. Приезжал домой — и у матери не находилось шматка сала, чтобы дать мне с собой. Тайком от отца она шла к директору подсобного хозяйства спичечной фабрики (хозяйство располагалось в трехстах метрах от нашего жилья) и одалживала у толстяка Букатого какую-то десятку, чтоб я не уехал с пустыми руками.
Отцу казалось, что 60 рублей моей стипендии на прожиток достаточно, а шиковать нечего. Сам он получал рублей 120, по-моему, не больше. В наше время за такую мизерную зарплату никто не стал бы работать. Помню, когда я пошел в школу, отцовский оклад равнялся 20 рублям. Мне купили первые сапоги, они стоили пять рублей; отец скреб затылок перед поездкой в Добрянку и материл сапожника-еврея после покупки: вот же, гад, целых пять рублей содрал!
Еще в 1939 году на свидание к Маше я ходил в брезентовых туфлях. Начищу их зубным порошком, отглажу под матрацем брюки и «первый парень на деревне». А «деревня» — Гомель, Залинейный район. Стыдно мне не было: так франтили все студенты, выходцы из деревень, только некоторые горожане красовались в шевиотовых костюмах и кожаных туфлях.
Не скажу, чтобы отец был скуп. Бедность приучила его к бережливости. Мать была удивительно щедрой, она могла, как я уже отмечал, отдать чужому человеку последний кусок. Эта ее «бесхозяйственность», считал отец порождала частые свары. Натура крутая — отец нередко поднимал на мать руку. Мы, дети, жалели мать и по-своему пытались защитить ее. Помню, я был уже на последнем курсе, без недели техник, жених (отец любил это слово и вкладывал в него богатый смысл — например, женихами «нас с Павлом он называл, когда нам еще было лет по двенадцать). Я наведался домой. Собирался отъезжать. Отец из-за чего-то
