Побег из Собибора - Ричард Рашке
Мы постояли на том месте, где Тойви отрезал женщинам волосы и слышал рыдания и отчаянные призывы верующих людей, обращённые к глухому богу. Несколько лет назад Том нашёл здесь на одном из деревьев кусок прилепившейся к нему колючей проволоки. Сейчас нам не удалось найти такого сувенира.
«Ты заметил, какая неровная здесь почва?» — спросил он меня. Действительно, вся земля вокруг была в каких-то ямах, иногда заполненных сгнившими листьями или сучьями. «Это потому, что после войны поляки приезжали сюда делать раскопки».
«Раскопки?»
«Они искали зарытые ценности, — сказал Том. — В течение десяти лет они приезжали сюда с лопатами, пока, наконец, правительство не запретило это».
Том рассказал мне, что однажды, когда он шёл по Собибору, он услышал, как пожилой польский католический священник рассказывал о лагере идущему рядом с ним молодому священнику и женщине. «Он называл евреев «жидами» и другими подобными эпитетами, — сказал Том. — Они не жиды, сказал я священнику. Они евреи. Ты носишь одежду служителя бога, христианина, но в твоей душе нет ничего христианского».
Бог висел над Собибором как гигантский вопрос, на который не было ответа. Он, всемогущий, оказался беспомощным перед лицом безграничной людской ненависти. Всезнающий и абсолютно безразличный. Всех любящий и глухой к крику Его народа. Безгрешный, но виновный в невмешательстве. Чистейший, но покрытый пеплом.
Собибор предстал для меня неразрешимой тайной — как могли люди проявлять такую жестокость и как мог их Бог оказаться таким глухим.
*
У подножья сторожевой вышки висел знак «ОПАСНО — ВХОД ВОСПРЕЩЁН». Вокруг не было никого, кто мог бы меня остановить, и я забрался наверх. Во все стороны, насколько хватало глаз, простирался лес. Ни деревень, ни даже отдельных ферм не было видно. На горизонте можно было различить ленту реки Буг. Она текла на север, чтобы соединиться с Вислой и катить свои воды дальше к Балтийскому морю в районе Гданьска. На восточном берегу реки были заметны сторожевые вышки. Их поставили русские, чтобы украинцы не вздумали покидать пределы Советского Союза. На западном берегу (польская сторона) таких вышек не было. Очевидно, не так много поляков стремились переплывать реку, чтобы попасть в Россию.
Мне было трудно себе представить, что на этом небольшом пространстве у меня под ногами, где сейчас так мирно и красиво росли молодые сосны, было уничтожено двести пятьдесят тысяч мужчин, женщин и детей. Я попытался представить себе, каким Собибор казался тем украинским охранникам, которые, как я сейчас, когда-то стояли на этой вышке. Я не смог.
Я закрыл глаза и попытался услышать крики, нацистские песни, которые заставляли петь евреев, выстрелы или хлёсткие звуки кнута Вагнера. Я не смог.
К вечеру, когда даже лёгкий летний ветерок совсем стих, я вернулся к газовым камерам и попытался услышать крики, которыми матери хотели спасти своих младенцев. Я не смог.
Все мои попытки оказались слишком самонадеянными. Потому что я не мог понять Собибор. Я не мог постичь той степени безнадёжности, ужаса, боли и щемящего душу крика людей, веривших в Бога, который не поверил им. Я был посторонним, стоящим на вышке и смотревшим сверху на отпечатки истории — сорокалетние сосны, пустые поля, заброшенную колею и одинокую вывеску СОБИБОР.
Я вспомнил, что в Санта-Барбаре Том сказал мне, что очень хочет чтобы книга о Собиборе была издана, чтобы мир не забыл об этом. Тогда я не понял его обеспокоенности. Тогда мне казалось, что мир не может забыть этого ужаса.
Теперь, наверху сторожевой вышки, я понял, как легко можно забыть. Покрывавшая Собибор высокая трава и буйно растущие где попало кусты сорняков говорили мне об этом. Вывеска «Здесь не писают»; ложь на мемориальной доске; засохшие цветы с запиской «Польской Христианке» у памятника; ямы, оставленные искателями сокровищ; дети, которым никто не скажет, что здесь убивали только евреев — всё это говорило мне о том, как легко забыть.
Я вспомнил ещё один разговор, который произошёл у меня с евреем, летевшим вместе со мной в Советский Союз.
«Чем ты занимаешься?» — спросил он меня.
«Пишу».
«Что?»
«Книги».
Я рассказал ему о Собиборе и предстоящей встрече с Сашей.
«Почему ты хочешь написать об этом? Кто будет это читать? Кому интересно, что случилось с этими евреями?»
Этот вопрос долго беспокоил меня. Я вспомнил, как в Бразилии Том сказал мне, что может случиться ещё один Холокост. Тогда это казалось мне невозможным, и я был уверен, что он ошибается. Теперь в Собиборе, глядя сверху на то, что осталось от одного из самых страшных на земле мест, у меня уже не было этой уверенности.
ПОСЛЕСЛОВИЕ (1995)
Воскресным апрельским вечером 1987 года миллионы людей смотрели по телевизору фильм «Побег из Собибора» с Аланом Аркиным в роли Леона Фельдгендлера и Рутгером Хауэром в роли Саши. Потом он демонстрировался во многих странах мира. Компания CBS сделала его частью своей учебной программы для детей и разослала его копии в тысячи школ по всей стране. Тойви, Эстер, Зельма и Хаим стали получать многочисленные письма с приглашениями выступить в их классах и аудиториях. И они смогли своими глазами увидеть, как новое поколение, многие из которого впервые узнали о Холокосте из этого фильма, сочувствуют и сопереживают их страданиям.
Фильм был показан также и в Польше. К чести сегодняшнего правительства этой страны, следует сказать, что оно немедленно отреагировало на демонстрацию фильма. Старая мемориальная доска при входе в лагерь была заменена новой. На нескольких языках, включая иврит, на ней написано, что здесь в лагере смерти нацисты уничтожили 250000 евреев. Подъездные дороги к лагерю и парковочные площадки были заасфальтированы, скульптура женщины с ребёнком отремонтирована, у её подножья зажжён вечный огонь. Вокруг места, где находились газовые камеры, установили заборы, а одна из казарм эсэсовцев превращена в небольшой музей. Теперь, когда польских детей привозят в Собибор, они оставляют цветы у монумента евреям, чьи кости были превращены здесь в пепел.
А 14 октября 1993 года государственный телеканал Польши показывал проходивший в Собиборе мемориал в честь пятидесятой годовщины со дня побега. Под музыку военного оркестра и перед представителями всех стран, откуда привозили в Собибор евреев, Эстер и Тойви пронесли венок с надписью «В память погибших здесь 250000». Они положили его туда, где раньше стояли газовые камеры и, в соответствии с еврейскими законами, раввин провёл мемориальную службу. Вечером Эстер и Тойви зажгли 250
