Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Антипова учила иначе понимать и русских классиков. И не только их. Очень любила рассказывать о Шевченко, по-украински наизусть читала его стихи. Словом, делала все, чтобы мы, словно в тесной клетке, не замыкались в школьной программе, чтобы расширить наше представление о художественных ценностях, раскрыть их значение для человека.
Как многие мои ровесники в то время, я мечтал о военной школе. Антипова узнала о моем желании и, ни словом не возразив против военной школы, долго убеждала меня поступать в педтехникум, доказывая, что у меня педагогический талант.
Манила меня не только школа, но и дорога до школы, какой бы трудной она ни была. До Прокоповки я шел (не шел — летел!) один, а там вливался в гурт прокоповцев, будищенцев. Разговоры, игры, споры, свары, порою драки (дрались пацаны, пяти-шестиклассники, а мы, выпускники, их вожатые — сам директор школы поручал нам следить за ними, помогать им,— мирили драчунов) — все это делало дорогу короче, веселее, для меня, лесного жителя,— радостнее. Между прочим, я никогда по-настоящему ни с кем не дрался — ни в младших, ни в старших классах; изредка с Павлом давали друг другу тумаков, но без заядлости и злопамятности — мирились через пять минут. Мне вообще никогда не была свойственна суровость отца, его злостность. Я — весь в мать. А у нее характер был удивительно мягкий. С детства неприятно поражало, что у некоторых моих друзей — сварливые матери. С малых лет я считал, что все матери должны быть такими, как наша. Если она иногда и стегала нас рушником — к иному оружию для «экзекуции» не прибегала,— то нам с Павлом хотелось не плакать, а смеяться. Плакали мы нарочно, чтобы матери полегчало, чтоб у нее скорей отлегло от сердца. Хитрецы! Поплачем — и мать тут же нас и жалела, намазывала ломти хлеба маслом или совала по кусочку сахару.
Не одна одержимость учебой влекла меня в школу. Была еще причина. Я влюбился. Сначала — в учительницу русского языка, в сказочно красивую еврейку Лидию Марковну. Разумеется, это свое увлечение я скрывал, как величайшую тайну. Никто не догадался, не раскрыл, по ком я томлюсь. Кроме нее самой. Диктуя диктант или рассказывая на уроках литературы о классиках (а рассказывала она обычно — по-школьному, не то, что Антипова), Лидия Марковна останавливалась возле меня, и от этой ее близости, от аромата духов у меня голова кругом шла, и расплывались буквы перед глазами, и я пропускал в диктанте слова, делал грубые ошибки, ставил кляксы. Опытная женщина играла любовью подростка.
Зимой учительница уехала к своему мужу — военному. Я пережил это расставание.
После я «влюбился» в одноклассницу Марусю А. Я беру это слово в кавычки, потому что юношеские увлечения, безусловно, нельзя назвать любовью. По-настоящему я полюбил позже — на третьем курсе техникума, девушку, которая в пятом классе щипала мой беличий воротник, подсматривала у меня решение задач и подсказывала, как пишется то или иное слово (в школе, особенно до седьмого класса, я был первым учеником по арифметике и алгебре и средним — по языкам). Полюбил на всю жизнь.
Маруся была девушкой неумной, лишенной фантазии. Я писал ей письма, подкладывал в учебники — она тут же оглашала их всему классу. Надо мной смеялись. Я сникал, старался переключить свое внимание на какую-нибудь другую девушку. Нет, никто не нравился. Я, начитавшись книг, просто жаждал романтики и не представлял ее без таинственных свиданий. По весне, когда уже стояли теплые вечера, распустились вербы и березы, пели соловьи, я все-таки рискнул назначить Марусе свидание — на мосту перед Маковьем; от ее хаты через огороды это какие-нибудь триста метров. Мне же надобно было во второй раз преодолеть четырнадцать километров. Но что такое 28 километров дневного пробега перед возможностью первого в жизни романтического свидания! Под вербами, с журчанием речки и пением соловьев. Словно в розовом тумане, ждал я вечера. Дома сказал, что в Прокоповке кино. Идти обычной дорогой не отважился: заметят прокоповские хлопцы, догадаются — спасу не будет от их шуток и насмешек. Шел в обход — полевыми стежками, вброд форсировал еще довольно полноводную и холодную речку.
Летел, что называется, на крыльях. Маруси не было. А из-под моста выскочили «черти» с перемазанными мордами, в зимних шапках, вывернутых кожухах, накрыли меня смердючей дерюгой. Кое-как я отбился, выкрутился, прыгнул в лучших своих штанах в воду и убежал под гиканье «чертей». Плелся домой, едва переставляя ноги, давился слезами обиды и придумывал месть «чертям». Но и страшно было от мысли: как пойду завтра в школу? А не пойти — нельзя: вот-вот начнутся экзамены. Но произошло чудо, объяснить которое не могу до сих пор. Утром я на удивление спокойно отправился в школу. Маковские хлопцы встретили меня реготом: «Ну как, ухажер? Штаны высушил?» Я сделал вид, что не знаю, о чем они говорят. Они рассказывали о вчерашнем в подробностях, а я удивлялся, вместе с ними смеясь. Играл я настолько естественно, что и участники акции (их было двое, третьим оказался кто-то из взрослых хлопцев), и все другие ученики, особенно девчата, стали сомневаться, что на мосту был действительно я. Не ошиблись ли они в темноте? Не пострадал ли кто-нибудь другой? Издевки поутихли. А я чувствовал себя почти героем. Поверил в некую не известную мне до сих пор свою же силу — в умение перевоплотиться и заставить поверить себе. Произошло что-то наподобие скачка, перехода в иное психологическое состояние, в иное «качество».
Я как бы неожиданно и сильно повзрослел, вырос в собственных глазах. Безусловно, всякие чувства к той дурочке сразу же как растаяли. Я оскорблял, игнорировал ее. И она чувствовала себя неловко. Как после рассказала мне Катя, девчата осудили Марусю за это предательство: ты могла не приходить, но показывать хлопцам записку...— подло. Кстати, в седьмом классе, и позже, в техникуме, большее взаимопонимание у меня было с девчатами, а не с хлопцами: они взрослее
