Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Короче говоря, как бы там ни было, но дружба с Иваном, с другими хлопцами — детьми рабочих, которые оставались еще настоящими селянами, многое дала мне в познании деревенской жизни и некоторых социальных процессов того времени.
11 августа
Перечитал «Некрасивую». Интереснее всего написан в рассказе лирико-комический эпизод из моего детства. Что значит подсолить и подперчить реальность вымыслом!
Маша маленькая — именинница, шесть годиков. От либеральности мамы, бабушек и деда ребенок стал абсолютно неуправляемым. Сидит в нем дух противоречия. Тут, на даче, у других детей научилась таким словам, что мы хватаемся за уши. Пробовали наказывать — не помогает. Махнули рукой — перерастет. Но это — от педагогической беспомощности.
А ведь хата полна педагогов.
Маша — вчера вечером:
— Дед! А что ты мне подаришь?
— О, если б ты знала! У меня два подарка.
— Подари один сегодня, а другой — завтра.
— Сегодня я дарю тебе дачу.
— Не хочу дачу! Бери ее сам. Куклу хочу. Или зверюшку.
Сегодня посмотрела в пакет с подарками, увидела колготки, разочаровалась:
— Надевай их сам!
И снова — юность, как спасение от проблем беспокойной старости.
В совхоз приехал Председатель ЦИК БССР Червяков. Совхоз специализировался на выращивании кроликов. Поставлял государству мясо. Кстати, год спустя, когда Червякова не стало, кроличью ферму закрыли как вредительское начинание.
Нас отпустили с уроков, и мы четыре версты летели ног под собой не чуя — так хотели повидать высокого гостя.
Руководители совхоза вознамерились было прогнать детей, но Червяков разрешил нам остаться, и мы ходили за ним следом. И меня потом ошеломило, что хлопцы — не ученики, рабочие — украли из машины его фуражку.
Но самое интересное произошло после, когда гость уезжал. Работал в совхозе Денис Баранов — силач, подковы гнул. И он пошутил: когда Червяков сел в машину и шофер завел мотор, Денис поднял «эмку» сзади, оторвал колеса от земли. Шофер газует, колеса крутятся, как шальные, а машина не движется. Рабочие хохочут. Червяков понял, что опять это чье-то штукарство, вылез из машины. Кто-то из испуганных руководителей сказал ему, что случилось. Как хорошо он смеялся! И очень хотел посмотреть на тракториста, но Денис нырнул в толпу и спрятался в парке.
Возможно, этот эпизод и не всплыл бы со дна памяти, если бы недавно я не встретился с Денисом — старым уже человеком, инвалидом войны.
Дмитрий Михлеев снимал фильм обо мне — к моему юбилею. Поехали в Прокоповку, где я жил в школьные годы и учительствовал после войны. Накануне снимали в Терюхе. Стоял солнечный морозный февральский день, все искрилось вокруг. А ночью разгулялась вьюга. Крутила весь день. Света белого не было видно. От Калинина до Прокоповки, через Грабовку, Марковичи, Черетянку, впереди наших машин шел грейдер, чистил дорогу.
Снимать пробовали, но толку никакого. Людей же, однако, известили, люди ждали. Ждали, разумеется, с нетерпением: большинство — мои бывшие ученики. Принимали тепло, но скорее не как писателя, а как депутата, председателя Верховного Совета: было много просьб, жалоб, которые раздражали секретаря райкома партии Г. С. Шведову, потому что я тут же обращался к ней. А дело касалось и рейса автобуса, и подвоза школьников, и обеспечения топливом, и строительства школы (школой я занимался много лет, школу построили!), и кирпича для ремонта печей (это уж совсем возмутило: рядом, в Будище, в трех километрах, находится районный кирпичный завод, а кирпич не продают), и многого другого — всего уже и не помню.
После председатель колхоза пригласил к себе на ужин. Шел двенадцатый час ночи. Вьюга не утихала. И вдруг открывается дверь и вваливается заснеженный человек. Силачом он не выглядел. Я не узнал его — столько не виделись: после войны, когда я работал учителем, Денис продолжал служить в армии. Получилось так, что о моем приезде ему стало известно только после встречи, когда из клуба вернулись школьники. Не выдержал — пошел за два километра из Займища в такую непогодь. Принес Денис гармонь и, выпив, играл в мою честь фронтовые песни.
Ночью вспомнил еще один случай, который в определенной мере характеризует мое увлечение литературой в то еще время, когда я мечтал о военной школе.
Дошло до Маковья, что в Грабовке будет выступать писатель. Можно ли пропустить такое событие! Подбил хлопцев пойти. Грабовка — за Маковьем, в восьми километрах. Из прокоповских, будищенских учеников, с которыми я мог бы возвращаться домой, никто не рискнул, согласились пойти только маковцы. Не остановило меня, что назад придется добираться одному, поздно вечером, по зимней дороге, по морозу. Ночевать у чужих людей я не мог, ни разу не ночевал, хотя отец, кажется, договаривался со знакомым маковцем, что в случае чего — дождя, метели — я найду у него пристанище.
Пришли в Грабовку и узнали, что выступление платное, а у нас ни копейки. Ужас, трагедия! Кто-то из хлопцев стал винить меня: послушались дурня! Я кусал ледяные пальцы. Но свет не без добрых людей. Наверное, грабовский учитель — человек был в хорошем пальто — узнал, что мы вон откуда, из Маковской школы, посмеялся и провел нас в избу-читальню.
Выступал вовсе не писатель — актер-чтец. Читал Маяковского, других поэтов. А потом — Есенина. Столько есенинских стихов нам не читал когда-то и Шкаруба. Я радостно подивился: чего же боялся Шкаруба, если можно декламировать вот так — перед битком набитой избой-читальней?!
Вернулся я часа в два ночи — 30 верст отмахал. Дома не переживали, думали что я ночую,— мог задержаться в школе. Но когда я притащился среди ночи в смерзшихся валенках, чуть живой от усталости и рассказал, где был, отец ругался, но как-то по-особенному, незло, скорее, кажется, с удивлением и, может, даже с гордостью: вот до чего одержим в науке сын! С неделю не мог забыть. Сидит, плетет вечером лапти и хмыкнет, покрутит головой: «А такую ж твою мать!.. Это ж надо! Понесли черти аж в Грабовку! Валенок не напасешься, второй раз за зиму подшиваю».
Но и про валенки — без злости. А где-то в это же время, чуть позже или раньше нашего похода к «писателю», возмущался по совсем уж мелочному поводу. Ехал на коне от
