Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Готовили нас в комсомол. Сам Кирющенко занимался, горячо заинтересованный в том, чтоб поскорее создать в школе комсомольскую организацию (кажется, как раз в это время снизили возрастной ценз).
Кате и мне, лучшим ученикам, директор сам дал рекомендации. Я проявлял особую активность и, по существу, стал неизбранным секретарем — и учителя, и ученики пророчили мне эту почетную должность, когда организация будет создана.
Зимним днем пошли в Тереховку, в райком. Всех приняли в члены, а меня и Катю — в кандидаты: родители — служащие. Служащим не совсем доверяли. Катя знала это из Устава, который мы вызубрили. А я никогда не считал отца служащим. Да и никто не считал. Тоже мне служащий — неграмотный лесник!
Боль обиды помню до сих пор. Обратно не возвращался вместе со всеми, шел один, как волк, и глотал слезы. Мысленно поносил отца — за то, что он — служащий.
Дома ждали. Брат и сестры с любопытством: каков я теперь — комсомолец? Мать с тревогой: совсем в бога перестану верить. Отец с гордостью: сына принимают в крмсомол! Не шуточки. Вырос хлопец. Образованный. Увидели мою понурость — перепугались: неужели не приняли? Позор ведь!
Отец — осторожно:
«Приняли, сын?»
«Ты ведь служащий».
«Ну и что?»
«А служащих — в кандидаты принимают».
Тогда отец возмутился и давай честить комсомольское начальство:
«Какой служащий — лесник? Он — хуже шахтера. Лесоруб. Пожарник».
Я успокоился быстро, а он все еще долго переживал.
В мае, накануне выпускных экзаменов, отец неожиданно перебрался в Добрушское лесничество: освободилось место. Не прижился в Воленке, где так хорошо было мне. Пугал его, хромого, обход: приближалось лето с пожарами в Гордуновщине.
Семья поехала на новое место, а я поселился на квартире у своего прокоповского одноклассника: матери его, вдове, отец пообещал заплатить частью посеянного на усадьбе жита.
Несмотря на экзамены, я едва ли не каждый вечер бегал на свидания с Катей.
Мои исчезновения весьма интриговали не только одноклассников, но и хлопцев постарше. И девчат. Строили самые невероятные догадки, и среди них, например, такую: отец закопал добро, и я хожу охранять его. Меня подстерегали, организовывали засады, но где там — я легко обманывал их, никто не догадывался, что я бегаю вон куда — в самый Донец. Все это придавало нашим свиданиям особую романтичность.
Но, кажется, хватит. Радостно было вернуться к весне моей.
Прощай, весна моя святая.
Волна путй назад не знает —
Вниз по течению сплывает.
Прощай, мое детство! Мой тихий, мой великий океан! Я окунулся в твои теплые волны — и мне хорошо.
Впереди еще лето... осень... А может, и зима? А где оно, мое лето? На какие годы приходится?
Уйдя на пенсию, отец приехал ко мне в Минск. Кстати, пенсии он ждал с нетерпением, как праздника,— устал человек к шестидесяти годам, трудно стало ходить по лесу. Люди физического труда почти все ждут пенсии.
Жил у меня отец месяца три, зимой, когда у него по хозяйству не было никакой работы. И открывал такие черты своего характера, о которых я прежде не знал.
Перво-наперво он проявил чрезвычайное любопытство. В таком возрасте! Ежедневно отправлялся в поход по городу. Привычка лесника? Не только. Изучил все маршруты трамваев, троллейбусов, автобусов — и городских, и междугородных, расписания поездов и самолетов. Как-то признался, что всю территорию аэропорта обошел пешком. При своей хромоте! Как ребенок, не мог понять, почему я и внуки смеемся над ним. Так же обошел вдоль забора тракторный завод. Удивлялся: «Большой завод. Как мой обход. Вот бы, сын, посмотреть, что там, на заводе».
Очень хотелось ему глянуть, как делают машины. Насчет тракторного завода не помню: обещал я организовать ему туда экскурсию или нет, а вот как печатают книги, дал слово показать. Но не показал. Теперь жалею.
Я прожил к тому времени в Минске шестнадцать лет, но города так не знал, как узнал его отец за месяц-полтора. Не я ему, а он мне рассказывал, где что находится. Порою называл такие учреждения, спрашивая, что же там делают, чем занимаются, о которых я и слыхом не слыхивал. Сам удивлялся, что существуют эти загадочные конторы.
Отец установил, где живет митрополит, и даже умудрился перемолвиться с ним.
Маша смеялась: «Вы что — к причастию ходили?»
Отец усмехался: мол, шутите, шутите.
Машу он порой раздражал своей чрезмерной заботой о сыне.
Садятся обедать — вздыхает:
«Снова без хозяина обедаем».
«Не бойтесь, не помрет ваш сынок с голоду. Не в лесу. В городе. У них в Союзе писателей каждый день гости...»
В те далекие годы я любил пообедать в хорошем ресторане. Да разве я один? Нам не столько нужен был обед, сколько компания, интересная беседа — литературная.
К творчеству моему отец относился с уважением, но понимал его своеобразно. Оторвали от стола, дали какое-то хозяйственное поручение. Я запротивился:
«Мне же работать нужно».
Отец удивился, хмыкнул:
«Разве это работа?»
«А что же?»
«Да так... забава».
«Погоди. Как забава? А деньги мне за что платят?»
«Деньги тебе платят за ум, а не за работу».
Вот так!
Попытался я приобщить отца к искусству; видел, что читать ему трудно, на толстую книгу не хватает терпения. Между прочим, прочел ему «Библию» Крапивы — вспомнил, как нравилось ему это произведение в молодости. Нет, прежнего восхищения не проявил, разве только мелькнуло в глазах далекое — словно силился что-то вспомнить и не мог.
Попросил я детей сводить деда в театр. Понятное дело, в купаловский. На какой спектакль? Ну, известно же, на «Павлинку». Народное представление! Что может быть понятнее ему!
Пошел. Возвращается не шибко веселый.
«Ну что, отец?»
«А-а, так, сын».
Не понравилась «Павлинка»? Ошеломленный, я в толк не мог взять: как? почему?
Он объяснил: .
«Над мужиком смеются».
Ну и ну!
После, кажется, Таня, шалунья, предложила явно в шутку:
«Давайте сводим деда в оперу».
Идею приняли — всем не терпелось услышать, как дед отзовется об опере.
Смотрели вроде бы «Евгения Онегина».
Возвращается отец какой-то торжественно-просветленный.
«Ну, как тебе опера, отец?»
«Хорошо, сын».
«Хорошо?!»
«Как
