Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
У деда была уличная кличка — Катель. Катель — ледяной кругляк, который вырубали из толстого куска льда. На нем девчата и малыши катались с горки. Хлопцы же делали карусель: на столбе укрепляли колесо, к нему привязывали длинную жердь, а к жерди цепляли катель и так его раскручивали, что только самые ловкие удерживались на этой «центрифуге» (иные с такой силой отлетали, что разбивались в кровь, ломали руки). Почему же Миночке, как называли его в быту, дали кличку Катель? Округлостью Миночка не выделялся. А не потому ли, что его, бедолагу, все время крутила жизнь и отбрасывала на обочину?
Была у нас еще и другая фамилия — Черноземовы. Никогда не говорили: «Иди одолжи у Шамякиных», а всегда: «Одолжи у Черноземовых», «живет за Черноземовыми» и т. д.
Игнат утверждал, что это настоящая фамилия нашего рода — Черноземовыми были прадеды. А фамилия Шамякин вроде бы таким образом возникла. Старший брат моего деда Пимен служил в армии и вернулся оттуда с новой фамилией, вписанной в казенную бумагу. Отец к тому времени помер, Мина был несовершеннолетним, и естественно, что всю семью записали Шамякиными. Объяснение немного наивное. Хотя чего не бывало в Государстве Российском!
Для меня загадочность в другом. В Корме десятки Калининых, Мальцевых, Буровых, Алампиевых, Отрощенко, Шевченко и ни одного Черноземова. И Шамякиных — одна семья. Была в то время. Теперь не осталось ни одной.
Не был ли прадед мой или прапрадед выходцем из черноземья и Черноземовы — все-таки кличка? А в действительности были Шамяки. (Татьяна, дочь, подшучивает: «Не княжеского ли ты роду, папа?»)
Мой отец был старшим, 1899 года рождения. За ним шел Трофим, Тришка, как звали его в семье. Самая младшая — Марья, она еще жива, и я, грешный, не видел ее уже много лет, хотя она и сыны ее пишут мне, как правило, просят помощи — денег, лекарств, и Маша, душа добрая, высылает то посылку, то деньга.
Старшие братья, Николай и Александр,— мужи лет по 40-45, оба неженатые. Младший, Иван, имеет троих детей, очень деловой парень.
Тришка, насколько помню, был человеком веселым. Дед матюкает его, а он смеется. Штукарь, выдумщик. Вступил в комсомол (сколько в 20-е годы было комсомольцев!), а после подрядился петь в церковном хоре. Из комсомола его с треском выгнали.
Человеком он был, полагаю, талантливым. Музыкант. Певец. Заводила на гулянках. Фантазер. Мог в зимнюю ночь заткнуть кому-нибудь из соседей дымоход. Мог украсть у девчат клубки пряжи и нитки натянуть через улицу — с палисадника на палисадник. Один такой случай я хорошо помню. На улице — гомон. Кажется, даже попа привезли: мол, колдовство. А Тришка стоит возле окна и регочет. Мать его рушником вытянула: «Ето ты, чертяка, нехристь, крученый!»
Тришка иногда приходил избитым.. Но вообще его любили. Все. Бабуля. Мы, дети. Мать моя, отец. И только дед Миночка честил его на чем стоит. Не любил? Не могу сказать. А вот жену его, Христю, не любил определенно. Правда, осповатая женщина из соседней семьи была строптивой и сама затевала свары. Чуть что — бежала к своей матери, и та спешила с кочергой драться с «крученым Кателем».
Можно понять, почему свекор не любил невестку. Но обидно, что детей сына не любил. Меня и Павла любил, а Федьку с маленькой Христей не переносил. Уже тогда, в какие-то семь-восемь лет, я чувствовал эту несправедливость и старался, как мог, защитить двоюродных брата и сестру.
И дед — чего я не могу простить ему — словно проклял семью своего младшего сына.
Сам Тришка году в 1929 поехал в Брянск на заработки. Трудился на стройке. Поспорил, что внесет на второй этаж бочку с цементом. Поспорил на полкило мороженого. Внес. Съел мороженое и... помер. Дочь его года через 3-4 померла от дизентерии. Остался сын Федя. По-моему, он был 1925 года рождения. В армию его забрали в 43-м. Но попал он на Дальний Восток. Участвовал в войне против Японии. И после войны уже, в конце 1945 года, оторвался от состава вагон, в котором он ехал. Набирал на спуске скорость. Он и еще несколько солдат выскочили. Те, кто побоялся прыгать, погибли. Вагон разбился. Но и Федор получил травму головы. Его комиссовали. Он вернулся домой, в голодную Корму, и вел беспутную жизнь. Приставал в примаки к одной вдове, к другой... Легко уходил. Лет десять тому назад ко мне явился хлопчина. «Я — Иван Терешков». Терешковы — фамилия кормянская. «И какой ты мне свояк?» — «Я внебрачный сын Федора, вашего брата». Присмотрелся — похож. Не только по виду. По хватке. Недоученный художник, недоученный музыкант. Окончил музыкальное училище, а пошел в маляры на «Гомсельмаш». Деловой, ловкий, хозяйственный, уже имеет машину.
Таким был и отец его. Мастер на все руки. Например, считался неплохим печником. Но больше любил свадьбы, на которых выступал в роли бессменного баяниста. Сам не пил — из-за той травмы. Сошелся с хорошей девчиной, она родила ему детей. Но брак свой оформил только перед смертью, кажется. Или вовсе не оформил? Злополучная травма головы дала опухоль в мозгу. Умирал он долго и мучительно. Я положил его здесь, в Минске, в больницу. Профессор Злотник долбил ему череп, но это, по-моему, только ускорило конец. Трагедией для семьи была не его смерть — с нею свыклись. В последний месяц жизни Федор почему-то (тоже ведь — загадка!) перешел к своей матери, которая была замужем за каким-то стариком.
Трагедией, потрясшей меня, была смерть его сына. Когда отец уже находился в бессознании, хлопец утопился в Соже накануне своего призыва в армию.
Тришка, безусловно, был поэт и фантазер. Но думаю, что и моему отцу судьба отпустила фантазии достаточно, хотя внешне его характер проявлялся более прозаично и рационально. Лет 18-20-ти, по-видимому, в 1917 или 1919, потому что в 1918 он женился и был дома, подался Петро аж на Урал — искать лучшей доли.
Для хлопца с двумя классами приходской школы да еще в такое тревожное время то был смелый шаг. Пробыл он там недолго — месяца четыре,
