Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
Думаю, повидал там отец мало чего. Но рассказов про это путешествие хватило на многие годы. Когда Петро работал уже в лесу и лесники изредка (а тогда это действительно делалось изредка) собирались на «беседу» — взять по чарке под капусту и сало,— главной темой хозяина была его поездка на Урал. О забавах монахов (я, малец, не понимал, что к чему) отец рассказывал так, что лесники за животы хватались, а мать возмущалась.
Сейчас я уверен, что отец многое сочинял.
Помню, он убежденно доказывал — так, мол, ему сказал ученый монах,— что Урал аж на тридцать верст выше нашей земли. Поначалу я с восторгом представлял, как высоко забирался отец: тридцать верст было до Кормы, и мы на коне ехали туда считай что целый день. А классе в третьем, когда я прочитал уже немало книг и, наверное, добрался до географии старших классов, я однажды, когда отец опять «загнул» о тех самых тридцати верстах, сказал, что неправда это, что на земле такой высоты нет, а Уральские горы самые низкие. Отец очень удивился, но, очень может быть, и обрадовался. Удивился моей смелости: до этого мы, дети, сидели при нем, как мыши под веником,— боялись его, и чтобы встревать в разговор при посторонних, при гостях — борони бог.
Отец не цыкнул на меня. Только и сказал, как бы переспрашивая гостей:
— Во змей! Отца учит.
А кто-то из лесников добавил:
— Будет, гад Войтовым.
Войтов — тогдашний лесничий, человек образованный, интеллигент. Он собирал лесников и проводил с ними занятия — просвещал их и профессионально и вообще. Занятия лесники терпели, даже говорили, что интересно, но ужасно не любили экзаменов. Для них это был черный день. Они материли Войтова и, сойдясь накануне, экзаменовали друг друга. Помню, отец согласился, что «лесничим я непременно стану». Тот же Войтов давал лесникам книжки. Отцу попал Демьян Бедный, и поэму о старце Одисии он выучил наизусть и читал ее матери, лесникам. Позже он так же выучил «Библию» Кондрата Крапивы, чтением которой возмущал мать: безбожная книга! Оказалась у нас в каком-то потрепанном издании и «Новая земля». Ее лесники читали коллективно. Читали, охали от удовольствия, с уважением «ругали» писателя:
— Во змей! Вроде у нас подсмотрел.
Соглашались, что написать так мог только лесник.
21. VII
После холодного дождливого июня наступил теплый июль. Вторая декада солнечная, но нежаркая. Хорошо. За эти дни можно заготовить много сена.
По газетам и телепередачам я не вижу той напряженности в заготовке кормов, которая была в последние годы, особенно в 1980, когда рубили ветки. Правда, тогда была засуха. А в этом году травы отличные. И, может, хорошо, что меньше шуму. Может, дела идут лучше?
Как хлеба? Слышу самые противоположные мнения. Поездить бы самому. Но по-прежнему мешает лечение: ежедневно уколы. В висок. Болезненные. А глазу не лучше.
Заметно замедлился ритм: ничего не успеваю сделать, хотя свои обязанности — творческие, служебные, бытовые — я и ограничил до минимума.
Что это — результат болезни или наступление старости? Говорят: годы твои — средний возраст. Может, для других это и так. Для тех, кто не исчерпал свой рабочий ресурс; есть немало людей, которые не шибко себя перегружали. Мой же моторесурс, похоже, кончается.
Не потому ли мне и захотелось написать о своих родителях?
Отец, как и его отец, дед мой, часто ругал мать, меня с Павлом, а позже, рассказывала мать, и девчат, Галю и Таню: лентяи, мол. И доказывал, что один лишь он завзятый работник.
Что касается меня, то отцовский упрек, возможно, был не лишен оснований: я не шибко бросался на физический труд. Зато отлично учился.
В семь лет меня заставили пасти коров. В те годы жители деревень, где не хватало выпасов, отдавали молодняк на выпас лесникам, объездчикам, путевым обходчикам. Вот и мне досталось стадо голов на восемь — в основном телки и бычки. Два первых года своего пастушества я и сейчас вспоминаю, как вспоминают, наверное, каторгу. Особенно самый первый год. Лето выдалось мокрое, Комаров и мошкары — тучи. Разбуженный часа в четыре-пять утра, я, горькое дитя, почти каждый день, когда пригревало солнце, засыпал. Стадо без пастуха брело бог знает куда, но чаще — на ближайшее поле, учиняло потраву. Я колотился. Перед отцом.
И тот не однажды намеревался побить меня, но мать защищала. Мать отыскивала коров, бычков и телок, мать договаривалась с хозяевами, потерпевшими от моего стада, и, бывало, тайком от отца относила им мерку ячменя, гречки. Но чаще откупалась дровами с нашего двора. В результате облав, которые проводили лесники — а наша «стража» была крайней на пути в Добрянку, куда возили продавать дрова,— за зиму возле нас вырастали поленницы на многие десятки кубов готовых — пиленых и колотых — березовых дров. А вообще меня спасало то, что к потравам, чинимым лесниковой скотиной, относились с расчетом: когда-нибудь и он, лесник, поймав в лесу, сделает скидку.
Но когда я подрос, ходил в школу и приохотился к чтению, а отец меня, старшего, «запрягал» в работу — пахать, бороновать, проводить санитарную вырубку леса,— я охотно менялся ею с братом. Павел ужасно не любил пасти скотину, а мне как раз и понравилась эта работа. В то время, после коллективизации, на выпас лесникам уже не отдавали — нечего было отдавать, пасти нужно было каких-то своих двух коров и телку — тихих, привычных в лесу. Лежи себе — читай или гляди в небо, а то иди изучай лес, отыскивай гнезда. Эти годы своего пастушества вспоминаю с умилением. Золотое время. Научился понимать и ценить красоту. Книги научили. Они же научили и думать, размышлять над явлениями природы, ее тайнами, над жизнью людей.
К матери и Павлу отец относился несправедливо. Мать была труженица неутомимая. Она все умела: пахать, сеять, косить. Ей, пожалуй, немного недоставало хозяйственности, и она уже тем, что имелось, не всегда могла распорядиться. Многие кринки молока скисали, и его выливали свиньям. А масло при двух коровах было таким лакомством, что даже мы, дети, пробовали его разве что по праздникам. Теперь я удивляюсь, почему так небогато мы жили, если не сказать бедно. Молоко не продавали,
