Четырежды в бегах - Сантери Палерма
В тот день и вечер я опять после долгого недоедания наелся досыта. Ночью спал спокойно, и мне казалось, что никакие проделки шюцкористов уже не в силах меня потревожить. И, действительно, я больше не падал с кровати…
Удача следовала за удачей. На следующий день я попал в баню, где некий уголовник, «художник», который из любви к отечеству хотел обогатить его новыми пачками кредитных билетов, тайком рассказал мне, как с разных царских, королевских и кайзерских голов одна за другой полетели короны. И, наконец, он сообщил:
— В Германии бурлит во-всю. Оттуда движение может перекинуться в здешние немецкие отряды. Тогда и тебя вознаградят… Не забудь в этом случае меня, если я не буду к тому времени освобожден.
Я обещал не забыть его…
Впрочем, в тюрьме распространяется немало совершенно нелепых слухов. Во всех странах, которые упоминал этот «финансист», не было будто бы уже и царей. Я принял это сообщение даже за шутку. Развеваясь, думал про себя:
«Я еще и в освобождение свое не верю, а он твердит уже о „вознаграждении“…»
«Художник» заметил, что я сомневаюсь в достоверности его рассказов и клялся всеми способами, что говорит истинную правду. Позже я и впрямь убедился, что рассказанное им пойти совпадало с действительностью, и его предположения о восстании в немецких войсковых частях также сбылись в значительной степени. Лишь своеобразная изобретательность и находчивость таких палачей, как генерал фон-дер-Гольц, спасла положение. Генерал фон-дер-Гольц объявил своей армии, что если она восстанет, то ни один немец живым не уйдет из Финляндии…
Вечером ко мне в камеру привели товарища, глухонемого, от которого я никак не мог узнать, в чем его обвиняли. На следующий день его сменил старик из Тужниэми, обвиняемый в краже лодки, но действительной причиной ареста его было его критическое отношение к тамошним буржуям, — как сам старик передавал. Он был крестьянин из захолустного местечка, но и до него дошли вести, что в Германии у власти социал-демократы…
— И как по-вашему: это правительство национализирует заводы, шахты, а землю отдаст крестьянам, не так ли? — спросил я старика.
Старик покачал головой.
— Нет, этого, по слухам, оно не делает, — сказал он.
— Почему?
— Не знаю — почему. Я думаю, там у власти правые социал-демократы — такие самые, какие и у нас в Финляндии начинают теперь действовать…
— У нас в Финляндии? — спросил я. — Разве у нас социал-демократы также начинают поднимать голову?
— Да, да, именно! У них имеется уже ежедневная газета «Суомен Социалидемокраатти». Выходит в Гельсингфорсе.
— Вот как! А что они пишут?
— Всякое. Что им только нравится. «Не нужно было браться за оружие» — говорят.
— Ну, ведь это уже клевета! Что же рабочие на это говорят?
— Среди рабочих идет междоусобица, и ведутся споры. Есть два лагеря: «правых» и «левых» социал-демократов. А вот в Советской России, там финнами основана коммунистическая партия: «Коммунистическая партия Финляндии».
Я был удивлен. Никогда бы не поверил, что от этого старика я услышу такие новости.
— Так, — ответил я, — значит, такой социал-демократической партии, какая существовала до белогвардейской власти, больше не будет. А вы сторонник «левых» социал-демократов, не так ли?
Старик кивнул головой.
— Да, я на стороне «левых» социал-демократов, пока не накоплю достаточно сведений и знаний, чтобы перейти к коммунистам, — признался он с воодушевлением. — Ты тоже, наверное, сторонник «левых», не правда ли?..
Я ответил, что вследствие молодости считаю себя еще весьма слабым теоретиком.
Наша дружба со стариком началась. С утра до вечера беседовали мы, разбирая разные общественно-политические вопросы. И с какой исчерпывающей полнотой!
Перед нами выросли вопросы, о которых до этого никто из нас как следует не думал. Мы поняли, что причиной поражения рабочего класса Финляндии было не столько прибытие немецких отрядов, сколько отсутствие настоящей стойкой революционной партии — такой, какая была у русских товарищей.
Иногда возникали между нами интересные споры.
Так незаметно протекали недели и месяцы. Старик однажды получил посылку. И я получил неожиданно посылку от своего дяди. Содержимое посылок мы уничтожали вместе и при этом вздыхали о потерянной свободе… Про жизнь на воле, про события внешнего мира мы ничего не знали. Через тюремную администрацию мы как пользующиеся правами предварительно заключенных выписали клерикальную газету «Котимаа» («Родина»), но ни одного номера даже этой газеты нам не выдали. Она через директора, видимо, усиленно шла в качестве духовной пищи сторожам, ибо земная пища дорожала с каждым днем…
В один прекрасный день повторилась знакомая процедура: смена обуви и одежды, звяканье кандалов и прогулка на морозном воздухе к городской ратуше, где должно было продолжаться незаконченное судебное заседание. Ожидая в передней звонка председателя, я заметил толстого человека в роскошной шубе и с «медом» на губах. Посмотрев на него пристально, я узнал в нем Хелина… Этот плут продолжал все жиреть, в то время как другие тощали.
Хелин повесил пальто, скинул галоши, после чего обратился ко мне со сладкой улыбкой:
— Добрый день, Оллила.
— Здравствуйте, господин комиссар, — ответил я. — Вы принесли мне денег на дорогу в Швецию? Я сейчас очень нуждаюсь в деньгах.
Хелин принял растерянный вид.
— Какие деньги? — спросил он.
Во мне забурлила злоба, и я ответил твердо:
— Вы теперь притворяетесь, что ничего не помните? Мои деньги, которые в Таммерфорсе вы сперли! И прочие разные вещи — все отдайте, иначе вам не поздоровится…
Бандит заволновался и присел на стул поближе ко мне. Его губы зашевелились, как бы подбирая слова; скоро он их, видимо, нашел:
— Что вы, Оллила, шутите? Подождите-ка, я все разъясню. Помните ли вы сыщика, от которого вы сбежали в поезде и который вас задержал в Таммерфорсе?
— Очень хорошо помню, — ответил я. — Это был такой же незаурядный прохвост…
Губы полицейского задрожали.
— Да, нехорошо выражаться такими словами, — сказал он через минуту. — Но относительно него и я должен сказать, что это был настоящий плут. Он ушел от нас, унес ваши деньги и даже мне не отдал долга…
Я не дал ему договорить, звякнул кандалами и сказал:
— Вы, Хелин, много не умничайте! Несмотря на то, что я сейчас арестован, я у вас еще свое возьму. Будьте уверены, что я найду для этого подходящий момент. Хотя бы моя шкура висела на стене у скорняка, я свое еще возьму!.. Средства у меня не исчерпаны, — их меньше, чем могло бы быть, но не исчерпаны…
Произнес я это с
