Под завесой страха - Самия Шарифф
— Замуж?! Ты?! Почему? Ты же слишком молода для этого!
— Набиля, а твои родители уже говорили с тобой о замужестве?
— Да, говорили, но они хотят, чтобы сначала я получила образование.
— У меня то же самое, — добавила Рашида.
— Почему такое происходит только со мной? — Я была в отчаянии. — Почему я должна вас покидать? Вы — лучшее, что есть у меня в жизни!
Мы дружно разревелись, и сестра-директриса подошла, чтобы выяснить, что случилось.
— Отец забирает Самию из школы! Ей придется сидеть дома, — ответили мои подруги прерывающимися от рыданий голосами.
— Почему? Твой отец выглядит цивилизованным человеком… Самия, хочешь, я поговорю с ним?
Я принялась умолять ее не делать этого: вмешательство могло только ухудшить ситуацию. В конце дня я грустно обняла подруг. Мне казалось, что мир вокруг меня рушится. Я считала, что со мной поступают крайне несправедливо. Но чем сильнее я завидовала подругам, тем больше радовалась, что их не постигнет такая же участь.
У выхода из школы меня, как обычно, ждал шофер.
— Ты плакала? — деликатно спросил он, заметив мои покрасневшие глаза.
— Нет, это пыль в глаза попала. У вас есть дети?
— Три дочери. Им двадцать, семнадцать и двенадцать лет.
— А та, которой двадцать, замужем?
— Еще нет!
— Еще нет? Но почему?
— Просто потому, что учится. Мы бедны, и я хочу, чтобы мои дочери могли рассчитывать сами на себя. Жизнь в наши дни нелегкая…
Я бы отдала все, что у меня есть, лишь бы у меня был такой же понимающий отец. Дочерям шофера дано такое счастье — спокойно жить, не боясь его реакции.
— Им очень повезло, что вы их отец!
— Тебе тоже повезло, дорогая, что у тебя такой отец, как господин Шарифф.
— Да, знаю, — кивнула я.
Я вернулась к себе и села, вспоминая слова шофера. Он сказал мне «дорогая». Так меня назвали впервые в жизни. Мне часто случалось задаваться вопросами: чем руководствуется Всевышний, отдавая того или иного ребенка тем или иным родителям? Может быть, выбор основан на силе характера ребенка? Считает ли Он, что один ребенок заслуживает счастья больше другого? Мне так хотелось понять, что со мной происходит, я ломала голову, не находя ответа…
Наблюдая за своей милой младшей сестренкой, я спрашивала себя, какое будущее ее ждет? Она выглядела очень хрупкой, а наши родители были с ней такими жестокими… Когда малышка падала или обо что-то ударялась, мать даже не брала на себя труд обернуться, чтобы проверить, серьезно ли та пострадала. Я спешила к девчушке, чтобы успокоить и позаботиться о ней. Я разделяла ее боль, ведь мы обе были мусульманскими девочками, рожденными в одной и той же семье.
* * *
Мне очень хотелось сделать своим подругам прощальные подарки. В один из последних дней, собираясь в школу, я выбрала две пластинки со своей любимой музыкой, чтобы преподнести им на память. Когда я уже выходила из дома, появился отец и схватил меня за руку.
— Куда это ты понесла пластинки? — злобно спросил он.
— В школу, — испуганно ответила я.
— Ах, в школу?! Значит, теперь мадемуазель там танцует… — недобро усмехнувшись, процедил он.
Я отрицательно помотала головой. Сильно сжав мою руку, он приказал вернуться к себе в комнату и ждать его там.
Что я такого сделала Всевышнему, чтобы заслужить наказание? Что со мной будет? Я горько плакала. Пришел отец, держа длинную тонкую деревянную палку, предназначенную для битья. Я должна была выбрать между ремнем и палкой. Я умоляла отца не бить меня, обещая всегда слушаться и даже не заикаться о музыке. Однако мои слезы и мольбы ничего не изменили.
— Притворщица! — прорычал отец. — Ты всегда только и делала, что ломала комедию! Еще раз приказываю тебе выбрать между ремнем и палкой!
Скрепя сердце, я указала на ремень. Отец поднял руку, а затем, удар за ударом, опустил ее двенадцать раз. Похоже, это доставляло ему удовольствие. Затем он схватил мои пластинки, сломал их и вышел, с яростью хлопнув дверью. Я услышала, как он кричит матери:
— Твоя дочь теперь таскает в школу пластинки! Вот чему нынче там учат — танцам! Ладно, ты тоже у меня попляшешь, это я тебе точно обещаю!
С того дня я больше не ходила в школу. Земля перестала вращаться. Оставшись дома, я потеряла подружек и возможность куда-либо выходить. Жизни у меня не стало… Мне не дали попрощаться с моими лучшими подругами, а так как у меня не было их адресов, я не могла им написать. Что они обо мне подумают? Бросила их, даже не попрощавшись! Решат, что я бесчувственная эгоистка…
Я была совершенно сбита с толку и чувствовала себя покинутой. В полном одиночестве сидела и оплакивала свою судьбу. Прошло некоторое время, и я почувствовала необходимость с кем-то поделиться своим горем. В один из дней, когда мать была занята на кухне, я подошла к ней. Вместо того чтобы утешить, она рассмеялась.
— Мадемуазель еще и плачет! С чего бы это вдруг? По-моему, тебе больше не надо вставать ни свет ни заря и идти в эту несчастную школу! К тому же сама виновата: не придумала ничего лучше, чем тащить туда пластинки. Вытри слезы и хватит разыгрывать спектакль. Придет день, когда ты будешь благодарить нас с отцом за то, что сумели дать тебе хорошее воспитание. Сейчас ты молода, глупа и не ведаешь, что творишь.
Неужели это и правда было хорошим воспитанием?
* * *
Матери по хозяйству помогали две работницы. Одну из них, семнадцатилетнюю девушку, звали Салима. Быстро проникнувшись друг к другу симпатией, мы с ней болтали обо всем на свете.
— Как тебе повезло, Самия! У тебя есть такая прекрасная комната, и ты живешь здесь одна. А вот я сплю в такой же вместе с семью братьями и сестрами, — сказала Салима, делая у меня уборку.
— Ошибаешься, мне вообще не повезло. Да, у меня есть своя комната, но нет самого главного.
— Что может быть важнее возможности есть досыта, жить в прекрасной комнате и не работать на других?
— Поверь, не это главное! Все, что ты перечислила, у меня имеется, но, в отличие от меня, ты можешь выходить из дома, работать и общаться с разными людьми.
— Тебе не разрешается выходить?
— Мне нельзя не только выходить, но и одеваться, и причесываться по своему вкусу.
— Почему же?
— Потому что я обязана стать хорошей женой и хорошей мусульманкой. На меня не должен смотреть ни один
