Осколок "Зеркала" - Артём Март

Артём Март

Пограничник. Том 20: осколок «Зеркала»

Глава 1

Хаджи стоял у дувала и смотрел на дорогу. Солнце уже поднялось над горами, и тени от домов, казалось бы, почти исчезли. Где-то за его спиной переговаривались его люди, но он не слушал. Он думал о пленном.

Фокс стоял рядом и молчал. Он вообще был молчаливым, этот русский снайпер. Говорил редко, по делу, и никогда не тратил слов зря. Хаджи это уважал.

— Он заговорит, — сказал Фокс, не поворачивая головы.

— Кто?

— Пленный. Товарищ прапорщик умеет развязывать языки.

Хаджи хмыкнул. Он знал, что и правда, Селихов это умеет. Знал и то, что прапорщик сейчас там, в доме лекаря, допрашивает захваченного душмана.

И знал ещё кое-что. То, что его, Хаджи Абдуллу, человека, который привёл людей, который дал слово сражаться рядом с шурави, стоять с ними плечом к плечу, — туда не позвали.

Хаджи сложно было себе в этом признаться, но такое, казалось бы, незначительное обстоятельство его задевало. Да, его задевало решение Селихова.

Хаджи был воином. Когда-то был солдатом. Всякий раз, когда кишлаку нужна была сила, он эту силу возглавлял. Поссорились с другим племенем? Разбойники напали на пастухов? Торговца ограбили по дороге? Хаджи всегда был тем человеком, который собирал вокруг себя людей и вёл их вперёд, чтобы справиться с бедой.

Он привык к такой ответственности. И даже, в глубине души, получал удовольствие от того, что лишь он способен взять на себя такую ответственность. Он был защитником, его уважали и относились к нему с почтением.

Но сейчас было иначе — Селихов отгородил его от действительно важного дела — от допроса пленного. Прапорщик взял эту ответственность на себя, а Хаджи сказал, что кто-то должен командовать людьми на переднем краю.

Умом Хаджи понимал, что прапорщик прав. Но душа его привыкла к другому положению дел. Хаджи желал быть спасителем кишлака. Быть тем, кто станет участвовать во всех важных событиях этой битвы. Тем, кто придёт к Мулле и скажет ему, что старик зря сомневался в том, что Хаджи по силам спасти всех.

Но Абдулла был опытен. И давно научился унимать свои душевные порывы. А потому он остался здесь, у дувала.

— Он хороший командир, — проговорил Хаджи тихо, и голос его прозвучал ровно. — Но иногда он забывает, что один человек не может вынести всё на своих плечах.

— Он не один, — ответил Фокс спокойно.

Хаджи устало засопел. Потом отвернулся и посмотрел на лес. Там было тихо. После утренней атаки прошло уже больше часа, и душманы пока не показывались. Это было плохо. Тишина перед боем — самая опасная тишина.

Он уже хотел сказать Фоксу, чтобы тот забрался на крышу чайханы, чтобы понаблюдать сверху, как вдруг заметил движение. Из-за деревьев, медленно, шагом, выехали трое всадников. Они держали оружие высоко над головой — стволами вверх, и один из них, тот, что ехал посередине, сжимал в поднятой руке белую тряпку. Она хлопала на ветру, словно подбитая птица крыльями.

Фокс мгновенно вскинул автомат. Его палец лёг на спусковой крючок.

— Опа-на… Парламентёры, — проговорил он сквозь зубы.

Афганцы зашевелились. Рашид припал к дувалу, целясь из своей старой винтовки. Ещё двое взяли всадников на мушку.

— Не стрелять, — приказал Хаджи.

Фокс обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах стоял холод.

— Это уловка, Хаджи. Они проверяют наши позиции. Или хотят выманить нас.

— Они пришли говорить.

— Или убить тех, кто выйдет к ним.

— Убить того, кто пришёл на разговор — грех. — Хаджи говорил жёстко. — Коран запрещает это. Пророк, мир ему, сказал: «Не убивайте посланника». Даже если он от врага.

Фокс помолчал. Потом медленно опустил автомат.

— Хорошо. Я позову товарища прапорщика.

Он уже развернулся, чтобы идти, но Хаджи остановил его.

— Дагдар занят. Он допрашивает пленного. Я поговорю с ними сам.

Фокс замер. Медленно повернулся.

— Сам?

— Да.

— Надо, чтобы товарищ прапорщик пошёл с вами.

— А если это ловушка? — Хаджи посмотрел снайперу прямо в глаза. — Если в лесу стрелки, которые застрелят нас на подходе? Ты готов рисковать? Готов рисковать жизнью своего командира?

Фокс сжал челюсть. Его глаза сузились. Он думал.

— Доложить всё равно надо, — сказал он наконец.

— Докладывай, — кивнул Хаджи. — Но я поговорю с ними сам.

Хаджи обернулся и посмотрел на всадников. Те стояли неподвижно, метрах в семидесяти от позиций. Ждали. Белая тряпка всё так же хлопала на ветру.

Хаджи поправил кинжал за кушаком и шагнул вперёд.

Я стоял посреди комнаты в доме лекаря и смотрел на пленного.

Душман, назвавшийся Захиром, сидел на стуле, привалившись спиной к стене. Рана в боку была перевязана, но кровь ещё сочилась сквозь повязку. Он был бледен, дышал тяжело, но сознания не потерял.

Абдул-Хаким хлопотал вокруг него: срезал остатки рубахи, прилепившейся к спине душмана.

Лекарь работал быстро и уверенно — сейчас, когда речь шла о спасении жизни, в нём не было и тени обычной робости.

Я стоял рядом, скрестив руки на груди. Горохов кривовато стоял у стены, опираясь на здоровую ногу. Стоун стоял у двери и смотрел на всё происходящее с выражением холодного, почти ленивого любопытства.

Внезапно лекарь замер. Его пальцы зависли над спиной пленного. Я проследил за его взглядом.

— Аллах всемогущий… — проговорил лекарь.

— Что такое? — нахмурился я.

Я обошёл пленного, глянул под руки Абдул-Хакима, который старался аккуратно отодрать очередной лоскут от кровоточащей спины.

Там были рубцы. Свежие, ещё не зажившие. Некоторые уже затянулись, другие же сочились сукровицей.

— Двадцать ударов, — тихо проговорил Абдул-Хаким. — Я видел такое. Это наказание.

Захир скривился, услышав его слова. Что-то пробормотал на дари. Стоун перевёл:

— Говорит, что это не наше дело. И я, если честно, с ним полностью согласен.